Книга Шепот кружевных берез, страница 31 – Людмила Мартова

В слово «этого» он вложил все свое отношение к новому мужу своей матери, и, признаться, еще не видя этого чувака, я это отношение разделял.

— А работа? – спросил я. – Тетя Маша же врач, где она там будет работать?

Мария Сергеевна, я знал, работала в психиатрическом диспансере. Не может же в удаленном гарнизоне быть психушка.

— Она говорит, что все равно в ближайшее время не сможет работать. А там видно будет.

— Не сможет работать? Почему?

Я вдруг испугался, что тетя Маша серьезно больна.

— Потому что она ждет ребенка. От этого.

Я, наверное, и сам не понимал, почему именно на этих словах меня захлестнула жгучая обида. Чувство предательства было таким острым, что я практически не мог дышать. Тетя Маша обманула меня, не приехала за мной, не забрала из детдома. Овдовев, она просто снова вышла замуж и сейчас уезжает в новую жизнь, в котором есть место кому угодно, только не мне. Она променяла меня на нового ребенка!

Я вскочил с кровати, чтобы опрометью убежать прочь из этого чужого дома.

— Мальчики, идите пить чай, все готово, – послышался мелодичный голос Марии Сергеевны, и я остался.

За столом в гостиной по-хозяйски расположился мужик в спортивном костюме. От душившей меня ненависти я не рассмотрел его как следует. Он же, окинув меня безразличным взглядом, снова вернулся к газете, которую читал, не забывая уминать лежащие на тарелке пирожные и прихлебывать чай из большой пузатой чашки.

— Это что за тип? – спросил он у Марии Сергеевны, как будто меня и не было в комнате. – Я его раньше никогда не видел.

— Малыш учился с Мышонком в одном классе. Давно, – коротко объяснила тетя Маша.

— А потом что? Переехал?

— А потом у меня умерла мама, и я живу в детдоме в деревне Рощино. Это в ста восьмидесяти километрах от Тулы, поэтому и не приезжал, – скрипящим от ненависти голосом ответил я.

В этом мужике мне не нравилось все, и в первую очередь, как он по-хозяйски прикасался к тете Маше. Та выглядела как всегда, только немного пополнела, видимо, в связи с беременностью. То, что она в положении, было еще совсем незаметно. Ну, или я просто плохо разбирался в таких вопросах. Чего взять с десятилетнего мальчишки.

— Понятно. Детдомовский. – Мужик отложил газету и потянулся еще за одним пирожным.

Мышонок отодвинул тарелку.

— Мама, ешь, я тебе купил.

— Да-да, конечно.

Мария Сергеевна налила себе чаю и уселась наконец за стол, взяла с тарелки шоколадный эклер, другой протянула мне, улыбнулась ласково нам обоим. Мне и сыну. Она часто раньше так улыбалась, но сейчас, несмотря на эту улыбку, я знал, что потерял ее навсегда.

Я откусил кусочек эклера, показавшегося мне сладким до приторности. Два года назад я при виде такого пирожного, наверное, немножко сошел бы с ума от счастья, сейчас кусок в прямом смысле слова не лез мне в горло, и я давился этим эклером, запихивая его в себя.

— Слушай, незваный гость, а ты ничего тут у нас не украдешь? А то я вас, детдомовских, знаю.

Эти слова прозвучали с издевкой, и дальше я уже ничего не слышал, провалившись в какое-то полное беспамятство. Ярость, поднявшаяся внутри, была последним, что я помнил. Когда я очнулся, то первым делом увидел белый потолок, посредине которого висел какой-то безликий плоский плафон. В квартире Марии Сергеевны таких не видел, там в гостиной имелась большая хрустальная люстра с подвесками, явно старинная, а в комнате Мышонка мягкий абажур из искусственного меха, ярко-желтый, напоминающий цыпленка.