Книга Призраки Белого Мыса, страница 84 – Олеся Павлова

* * *

Ивар стоял в тоннеле. Сырой бетон, тусклые лампы в защитных сетках, рельсы, уходящие в темноту. Где-то капала вода — мерно, глухо, как отсчёт времени. Он знал это место. Слишком хорошо знал.

Это был участок Кольцевой линии, который так и не достроили. Двадцать лет назад он, молодой инженер, спустился сюда с бригадой, чтобы провести замеры перед консервацией. Спустились впятером. Вышли трое. Один остался там навсегда — сошёл с ума и ушёл в темноту, не отзываясь. А Ивар с тех пор перестал чувствовать, где верх.

Теперь он снова был здесь. Только рельсы не ржавели, а блестели, будто по ним только что прошёл состав. И пахло не сыростью, а ржаным хлебом и тмином.

Впереди, у развилки, горел свет — тёплый, жёлтый, как от керосиновой лампы. И на старом деревянном ящике сидела бабушка. В тёмном платке, с морщинистыми руками, сложенными на коленях. Она смотрела на него и улыбалась.

— Ивар, — сказала она по-латышски. — Ну наконец-то. Я уж думала, ты не придёшь.

Он стоял и не мог двинуться с места. Всё было неправильно, но одновременно — до боли настоящим. Бабушка в тоннеле метро. Запах хлеба вместо затхлости. Свет лампы вместо аварийного мигания.

— Садись, — она похлопала по ящику рядом. — Чай с мятой. Ты же любишь.

Он сделал шаг. Ещё один. Почти подошёл.

И вдруг заметил: на ящике рядом с ней лежала каска. Его старая каска, с наклейкой «Метрострой» и трещиной на боку — он помнил эту трещину, сам ударил ломом, когда расчищали завал. Но на каске была ещё одна деталь: к ней был прицеплен проездной. Железнодорожный проездной на проход через турникет. Красный.

Бабушка никогда не ездила в метро. Она жила в деревне и боялась подземки. Говорила: «Под землёй мёртвые, нечего мне там делать».

— Откуда это? — спросил он, кивая на жетон.

Бабушка проследила за его взглядом, и её рука дрогнула.

— Ты принёс, — сказала она. — Забыл?

Он не приносил. Он точно помнил, что не приносил.

Он посмотрел на неё — на родное лицо, на тёмный платок, на руки, которые гладили его по голове в детстве. И вдруг понял, что это не бабушка. Это тоннель. Тоннель, который умеет показывать то, чего ты хочешь.

— Я не могу остаться, — сказал он.

Лицо бабушки изменилось. Улыбка стала шире, глаза потемнели.

— Жаль, — произнесла она чужим голосом. — С тобой было бы интересно.

Свет погас. Тоннель исчез. Ивар проснулся с сухими глазами и сжатыми кулаками. Он лежал, глядя в потолок палатки, и слушал, как снаружи начинается дождь.

* * *

Он не спал. Лежал в своей «Буханке», глядя в металлический потолок, и слушал, как ночь сменяется утром. Снотворное, которое дала Евгения, должно было вырубить его на несколько часов, но организм, привыкший к лесной жизни и постоянной настороженности, сопротивлялся. Артём чувствовал, как лекарство разливается по телу тёплой волной, как тяжелеют веки, но сознание оставалось ясным. Он лежал в своей «буханке», глядя в металлический потолок, и слушал, как снаружи ветер шевелит ветки сосен, как дождь начинает накрапывать по крыше. И перед глазами вставало то, что он старался не вспоминать без крайней нужды. Но сейчас нужда была.

Её звали Лена. Елена. Сестра. Младше его на пять лет, но всегда казалась старше — не по возрасту, а по взгляду. Она смотрела на мир так, будто видела его насквозь. Артём помнил, как она впервые взяла в руки отцовский «Зенит». Ей было десять, ему пятнадцать, и он только что вернулся из первой своей экспедиции — школьной, с учителем географии, на три дня в заповедник. Лена встретила его на пороге и вместо приветствия спросила: «Ты видел что-нибудь настоящее?» Он не понял вопроса. Она пояснила: «Ну, такое, что нельзя описать словами. Только показать». Он тогда засмеялся и потрепал её по голове. А теперь, спустя годы, понял: она уже в десять лет задавала вопросы, которые он сам не решался задать себе до сих пор.