Книга Призраки Белого Мыса, страница 28 – Олеся Павлова

— «Ночью опять стояла,— прочёл он, и голос его стал глуше.— У окна, что на огород выходит. Я не оборачивался. Чего оборачиваться, я и так знаю. Белое пятно, и жемчуг блестит, хотя откуда свет — непонятно. Долго стояла, потом ушла. Я досчитал до сорока и лёг».

Он перевернул страницу.

— «Кузьма с семьёй собрались за час. Бросили икону в красном углу, я потом поднял. Он сказал: „Сил нет, каждую ночь в дверь скребётся". А я не слышал. Ко мне она не скребётся. Просто стоит и смотрит. Может, ждёт, когда позову. А может, я ей не нужен».

Ещё одна страница.

— «Сегодня первый снег. Следы на крыльце — мои и её. Мои в сапогах, её босые. И не тают. Пойду печь топить».

И последняя запись, сделанная уже слабой, подрагивающей рукой:

— «Скоро. Чувствую. Она вчера впервые улыбнулась — не так, как раньше, а по-другому. Как своим. Я не боюсь. В избе тепло, дрова есть. Буду ждать. Может, свидимся».

Артём закрыл тетрадь. Несколько секунд все молчали — не потому, что нечего сказать, а потому что слова, которые приходили на ум, казались чужими и фальшивыми в этой избе, пропахшей старым дымом и одиночеством.

Евгения поёжилась и первой негромко без обычной язвительности нарушила тишину:

— Он мог просто замёрзнуть. Зимой, один, в нетопленой избе. Или сердце. В его возрасте это случается чаще, чем приходят призраки.

— Мог, — согласился Артём, но тетрадь из рук не выпустил. — Только снег в записи — октябрь, а он ещё про Кузьму писал летом. Пережил и осень, и, похоже, начало зимы. И не боялся.

Ивар, стоявший у дверного косяка, бросил короткий взгляд на Глеба. Тот едва заметно кивнул. Обоим было ясно: старик не просто доживал — он вёл наблюдение. И записи оставил не для себя, а для любого, кто сумеет добраться сюда и прочесть. Как веху на тропе. Глеб посмотрел на тетрадь, потом на пустую кровать, застеленную пикейным одеялом, и ничего не сказал. Просто пошёл к двери. Все двинулись следом.

На крыльце Ульяна задержалась на секунду, обводя взглядом пустую улицу, тёмные окна, мокрые доски забора. В одном из проёмов ей почудилось движение — не фигура, а так, сгущение серого, — но ветер дунул в лицо мелкой водяной пылью, и всё исчезло. Она не стала говорить остальным. Пошла следом, поправив лямку рюкзака.

* * *

На заправке, у поворота на грунтовку, сделали остановку. Часы показывали начало девятого, утро окончательно вступило в свои права, но небо оставалось затянутым — свет был ровным, серым, без теней. Артём уже ждал, прислонившись к капоту своей «Буханки». Пока остальные разминали ноги, он стоял, грея ладони о бумажный стаканчик с кофе, и выглядел так, будто не провёл несколько часов за рулём: глаза ясные, движения собранные, только на скулах проступила лёгкая тень усталости.

Ульяна вышла из машины первой, размяла ноги и огляделась по сторонам — не из любопытства, а по привычке. Журналистская хватка: впитывать место, запоминать детали, которые потом лягут в статью или репортаж.

— Необычно, — сказала она негромко. — И жутко.

— Это ещё не жутко, — отозвался Артём, делая наконец глоток. — Жутко будет, когда с грунтовки свернём.

Он кивнул на уходящую в лес дорогу.

— Дальше грунтовка. Километров тридцать, местами размыло, поедем медленно.

— Насколько медленно? — уточнила Ульяна. — Час? Два?