Книга Призраки Белого Мыса, страница 26 – Олеся Павлова

Евгения куталась в куртку и всем видом показывала, что ей здесь неуютно.

— Тишина-то какая, — пробормотала она. — Даже ворон нет.

— Птицы не дураки, — отозвался Артём, не оборачиваясь. — Если место мёртвое — улетают.

Он шёл медленно, вглядываясь в каждый двор. Он знал эту деревню ещё живой. Знал бабку с семечками, знал мужика, который чинил трактор у крайнего сарая, знал мальчишку, который гонял на велосипеде по этой самой дороге. Теперь здесь не было никого. И эта пустота давила на плечи тяжелее, чем самый тёмный лес.

Он думал о том, как год за годом ездил по этим местам в поисках Лены. Сначала — с надеждой, потом — с отчаянием, потом — просто по привычке, потому что не мог не ездить. Каждую осень, когда лес редел и дороги становились проезжими, он заводил свою «буханку» и отправлялся в путь. Заезжал в каждую деревню, в каждый хутор, говорил со стариками, показывал фотографию сестры. Старики качали головами: не видели, не слышали, может, в городе искать надо? Он мотал головой и ехал дальше.

С каждым годом деревень становилось меньше. Сначала умирали те, что на отшибе, — одна изба, другая, третья, — потом пустели и большие сёла. Он заезжал в них и видел одно и то же: заросшие крапивой огороды, выбитые окна, печные трубы, торчащие в небо, как немые укоры. Иногда ему казалось, что он едет не по Карелии, а по кладбищу, где вместо крестов — остовы домов. Люди уходили — кто в город, кто на погост, — и земля затягивала их следы травой и мхом, как затягивает рану.

Он не был суеверным. Но чем дольше он ездил, тем чаще ловил себя на мысли, что некоторые деревни умерли не своей смертью. Что-то словно выпило их — медленно, незаметно, год за годом. И теперь, глядя на заросшие крапивой дворы и пустые глазницы окон, он понимал: старики не жаловались. Они прощались. И не только с людьми — с самой землёй, которая переставала их держать.

Он остановился у первого дома. Дверь была заколочена двумя досками крест-накрест, но одна уже оторвалась и висела на ржавом гвозде. Окна выбиты, внутри — чернота. Во дворе — остов велосипеда, вросший в землю колёсами, и чугунок, до половины набитый слежавшейся листвой. На верёвке, натянутой между домом и сараем, всё ещё висело бельё — точнее, то, что от него осталось: серые лохмотья, которые колыхались на ветру, как призраки прежней жизни.

— Этот пустой давно, — сказал Артём. — Лет пятнадцать, не меньше. Смотрите, бельё даже не сняли. Уходили второпях.

— Зайдём? — спросил Глеб.

Артём кивнул, толкнул дверь. Она подалась с тяжёлым, влажным скрипом.

Внутри пахло сыростью, старой золой и чем-то сладковатым —прелым деревом, тленом. Глеб невольно поморщился. В сенях валялись пустые мешки из-под картошки, на гвозде висел истлевший ватник. На полке, под слоем пыли, стояла стеклянная банка с чем-то тёмным — может быть, вареньем, может быть, давно высохшей заготовкой на зиму. Евгения заглянула в неё и быстро отвернулась. Прошли в горницу.

Мебель стояла на своих местах: стол, лавки, шкаф с покосившейся дверцей. На столе — опрокинутая кружка, рядом — скатерть с вышитыми петухами, насквозь пропитанная сыростью. На подоконнике — герань, превратившаяся в бурый скелет. В углу, у печи, стояла детская люлька — пустая, с истлевшим одеяльцем, которое кто-то зачем-то придавил камнем. Всё выглядело так, будто люди вышли ненадолго и почему-то не вернулись.