Книга Туманные души, страница 79 – Олеся Павлова

Ивар сел. Взял эскиз. Пробежал глазами по линиям. И сказал то, что должен был сказать. Он смотрел на отца, как тот держит кружку - большим и указательным, чуть отставив мизинец. Старая привычка. И сейчас, увидев этот жест, он вдруг почувствовал покой. Всё было правильно. Он был дома. Он был сыном, который пришёл на кухню, где его ждали.

Ивар сидел за столом, слушал, как отец с братом спорят о снеге и атриумах, и чувствовал, как внутри становится спокойно. Он ещё помнил, что этого не может быть, что отец умер, брат погиб, квартира стала чужой. Помнил, но это знание вдруг перестало иметь значение. Как предупреждение о дожде, когда ты уже дома и за окном светит солнце. Он просто позволил себе остаться. Позволил себе поверить, что этот вечер, этот стол, этот чайник с отбитым носиком и есть настоящая реальность. А всё остальное лишь странный, тревожный сон. Он перестал помнить, потому что покой был ему нужнее правды. И он выбрал покой.

Дни складывались в недели, недели в годы. Ивар окончил институт с красным дипломом, получил специальность инженера. На выпускном отец сидел в первом ряду и, когда Ивар получал диплом, поднялся и зааплодировал, один из всего зала. Ивар потом ворчал, что это было неудобно, но мать сказала: «Он просто гордится тобой. Не мешай». Рихард приехал на выпускной с опозданием, влез в зал, когда декан уже заканчивал речь, и громким шёпотом спросил у матери: «Я ничего не пропустил?» Ползала обернулось. Ивар готов был провалиться сквозь землю, но ему было смешно.

Вечером они сидели в ресторане, который выбрал брат - маленький, в подвале старого дома, с кирпичными сводами и живым огнём в камине. Рихард сказал, что это место «с историей», и отец тут же начал ворчать, что история историей, а цены наверняка тоже исторические. Но когда принесли меню, он заказал себе то же, что и все, и даже не стал спорить о вине.

Брат поднялся с бокалом в руке. Он никогда не умел говорить коротко, но это было частью его обаяния. Он начал с того, что сравнил их семью с арочным мостом, плавно перешёл к теории распределения нагрузок и закончил тем, что Ивар - лучший инженер из всех, кого он знает.

— И единственный, кто соглашается со мной, - добавил он. - Что говорит о его выдающемся уме.

Отец засмеялся. Мать улыбнулась и покачала головой, но глаза у неё блестели. Ивар сидел, обхватив бокал, и слушал. Ему было хорошо. Так хорошо, как не было давно. Может быть, никогда.

Отец заведовал отделением в городской больнице. Однажды Ивар зашёл к нему на работу, и увидел, как отец разговаривает с пациентом, старым латышом, который боялся операции. Отец сидел рядом с ним и говорил негромко, спокойно, пересыпая речь латышскими словами. Ивар стоял в дверях и слушал, не решаясь войти. Он не знал, что отец так хорошо говорит по-латышски. Когда они вышли вместе в коридор, отец сказал: «Язык - это не политика. Это просто язык. Ты говоришь с человеком на его языке, и он перестаёт бояться». Ивар запомнил это.

Мать занялась садом. У них был участок за городом, где она выращивала розы. Каждое лето она приносила в дом охапки цветов и расставляла их по всем комнатам, и в доме пахло так, что у Ивара кружилась голова. Однажды она притащила откуда-то куст пиона и посадила его у крыльца. «Это будет цвести, когда меня уже не будет», - сказала она. Отец ворчал, что она говорит глупости. Пион цвёл каждую весну, и каждый раз, когда Ивар приезжал, он видел этот куст и вспоминал мамины слова.