Книга Туманные души, страница 63 – Олеся Павлова

Вокруг него стали проступать образы. Сначала они были едва, как тени видений, скользящие по границе сознания. Михаил чувствовал, как что-то движется в белёсой мгле, что-то бесформенное, ищущее. Оно кружило вокруг него, то приближаясь, то отступая, и с каждым кругом становилось всё настойчивее. Он ощущал это как прикосновение - не физическое, а глубже, под кожей, где-то внутри, где хранятся воспоминания. Туман прощупывал его, пробовал на ощупь. Искал, за что зацепиться.

Перед глазами мелькнуло размытое лицо жены, нечёткое, как старая фотография, вынутая из воды. Исчезло. Потом лицо старшей дочери, искажённое, словно в кривом зеркале. Исчезло. Средний сын. Исчез. Туман перебирал образы быстро, деловито, как перебирают ключи в связке, подбирая нужный, и каждый отвергнутый образ оставлял после себя холодок разочарования. Не то. Не то. Не то.

Младший! Михаил увидел его так ясно, что перехватило дыхание. Мальчик стоял в нескольких шагах, по другую сторону белёсой завесы. Он был босиком, в той самой рубашке, в которой спал в ночь ареста. Лицо его было бледным, почти белым, а глаза - открытыми, но неживыми, как у куклы. Он не шевелился. Просто стоял и смотрел на отца.

— Нет, - выдохнул Михаил. - Нет, нет, нет.

Он знал, что это не правда. Знал разумом. Но тело уже не слушалось разума. Он сделал шаг к сыну, и мальчик вдруг пошевелился. Он дёрнулся, словно сломанная кукла, которую кто-то потянул за нитку. Голова его качнулась в сторону, плечо опустилось, рука согнулась в локте под неестественным углом. Он открыл рот, и оттуда вырвался хрип. Влажный, булькающий, какой бывает у умирающих.

Сын начал приближаться. Он перемещался рыками, дёргано, с каждым рывком лицо его менялось. Сначала исчезли глаза, просто пропали, оставив пустые глазницы, в которых колыхался туман. Потом кожа на щеках стала прозрачной, обнажив что-то тёмное и влажное под ней. Потом он улыбнулся, и это было хуже всего, потому что улыбка была живой, настоящей, той самой, с которой он засыпал, когда отец целовал его в лоб.

Михаил попятился. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в ледяной ком, как сердце колотится где-то в горле, как собственное дыхание становится громким и рваным. Он хотел зажмуриться, но веки не слушались. Туман держал его, не давая отвести взгляд.

Мальчик приблизился вплотную. От него пахло холодом и чем-то сладковатым, приторным, как от цветов, которые слишком долго простояли в воде. Он протянул руку и коснулся отцовской щеки. Пальцы были ледяными.

— Папа, - сказал он. Голос был тихим и безжизненным. - Почему ты не спас нас?

Пальцы на его щеке вдруг потеплели, и Михаил увидел, как в пустых глазницах мальчика снова проступают живые, карие глаза, с золотистыми крапинками, совсем как у матери. Кожа на лице порозовела, и рука, лежавшая на его щеке, стала тёплой и мягкой. Мальчик моргнул, словно только что проснулся, и улыбнулся, уже не жуткой, мёртвой улыбкой, а той самой, родной, от которой у Михаила всегда теплело на сердце.

— Папа, - сказал он снова, но теперь в его голосе была жизнь. - Ты долго. Мы заждались.

И туман расступился.

Август 1940 год, озеро Берестовое

Отец Михаил стоял на паперти храма в Петербурге. Купола сияли свежей позолотой, и в их блеске было столько тепла и света, словно само солнце решило поселиться в этом месте. Стены были белоснежными, без единой трещины, и пахло от них свежей, недавней известкой, как будто строители только вчера закончили работу. Над папертью висела икона Богоматери, написанная такими яркими, живыми красками, что казалось, Она вот-вот заговорит.