Книга Туманные души, страница 105 – Олеся Павлова

— Мы это уже знаем. Туман питается болью. Мы сами через это прошли. - Она говорила ровно, как врач, который ставит диагноз. - Но чья боль? Священник молился за свою. За свою семью, за деревню. За прощение грехов. И туман отступал.

— Но потом возвращался, - подхватила Ульяна. - Следовательно, причина не в этом.

Она медленно проговорила следующую мысль, будто проверяя её на слух:

— А дети? У них ведь не было грехов. Они не проклинали. Не убивали. Их просто лишили жизни. Без выбора. Без имени. Без памяти.

— И их боль никуда не ушла, - сказал Глеб, набирая текст. Механический голос произнёс: - Она осталась. И она не имеет выхода.

— Прадедушка молился за грешников, - добавила Катя. - А за невинных? Он их видел. Ту девочку. Он пытался понять. Но, может, он молился не о том.

— О чём не о том? - спросил Денис.

— О прощении, - ответила Ульяна. - А им не нужно прощение. Они не грешили.

Повисла пауза. Тишину нарушил Ивар.

— Тогда что им нужно?

Евгения подняла глаза. В них была мысль, которую она сама ещё не сформулировала до конца.

— Признание, - сказала она. - Чтобы кто-то сказал: вы были. Вы есть. Мы помним.

— И что это даст? - спросил Денис.

— Может, всё, - ответила Евгения. - Если туман держится на боли, а боль этих детей – это отрицание их права на жизнь, то признание может её разомкнуть.

Глеб медленно кивнул.

— В таком случае, получается, что дело не в проклятии. Проклятие - только спусковой крючок. А кормит туман то, что дети так и остались без права на жизнь. Их боль никто не назвал. Никто не признал.

— Тогда почему священник не понял? – спросил Денис.

— Потому что он был один, - сказал Артём. - Он молился за них, но он не мог дать им то, что нужно. Он не был их матерью. Не был их отцом. Не был даже свидетелем их жизни. Он просто видел их тени.

Денис нахмурился.

— Но разве священник не молился за души детей? - спросил он.

— Он пишет, что молился за всех, - ответила Ульяна, снова открыв тетрадь. - «За себя. За них. За тех, кто ещё не пришёл». Но выделял ли он именно детей? Понимал ли, что их боль - другая?

Она пробежала глазами страницы.

— Нет. Он видел их, но молился за всех сразу. Как за деревню. Как за грешников.

— А они не грешники, - тихо сказала Евгения. - Их никто не крестил. Не отпевал. Не называл по имени. Они даже не успели родиться. Их просто не стало.

Повисла пауза.

— Он молился за них как за часть общей боли, - сказал Ивар. - А не как за отдельных людей. У них не было имён. Не было памяти. Только туман.

— И их боль осталась непризнанной, - закончила Ульяна. - Может, в этом и дело.

— Тогда что нам делать? - спросил Денис.

Ответа не было. Но в тишине кафе, под шум дождя, каждый из них уже понимал: ответ есть. Просто его нужно было произнести вслух. И, возможно, не здесь. А там, у воды.

Деревня у Берестового озера, 1705 год

Прошло несколько лет. Сначала Анни ждала. Потом перестала. Каждое утро она просыпалась с одной и той же мыслью, и эта мысль была как заноза под ногтем - не смертельно, но больно и неприятно. Она не говорила о ней вслух. Матти тоже не говорил. Они вообще перестали говорить о том, что имело значение. Только о хозяйстве, о мельнице, о том, что не ранит.

А потом им дали разрешение. Онни объявил это спокойно, как объявлял о начале посевной. Анни кивнула. Матти кивнул. Свекровь посмотрела на неё долгим взглядом и ничего не сказала.