Книга Во чреве кита, страница 41 – Даниель Краус

— Давай.

Джей уставился на металлическую крышку. Острый край там, где её сломали.

— Что делать?

Папа указывает на красный крест на его лице.

— Раскрась лицо, Джей. Как у аляскинских инуитов. Сделай себе небольшой надрез.

— Ты хочешь, чтобы я порезался?

— Всего лишь небольшой надрез. Это то, что мы делаем, Джей.

Страх Джея становится жгучим, желеобразным, как кипящий жир.

— Я не буду резать себя пивной крышкой!.

Папа хмурится. Он запускает руку в задний карман и вытаскивает его, как будто это ерунда: нож. Не дайверский нож — он не настолько лицемер. Его глаза остаются золотыми, но зрачки — черные дыры. Он раскладывает карманный нож, а затем выливает пиво через перила.

— Это для китов. Охотники всегда заботятся о том, чтобы киты насытились. Возьми нож. Раскрась лицо, как я говорю. Тогда киты узнают тебя с первого взгляда. Они будут уважать тебя. Оставят в покое. Там, внизу, нечего бояться, Джей. Ни акул, ни скатов, ни косаток. Ничто там не хочет нас съесть.

То, что происходит дальше, происходит быстро. Может, лодка дернулась, пока папа пытался передать ему нож. Джей точно знает только то, что лезвие летит ему в лицо. Он кричит, отклоняется плечом, увернувшись, и бьет обеими ногами, ударяя папу в бедро, локоть, плечо — это их самый тесный контакт со времени рождения Джея. Папа пытается смягчить падение, но его ладони хрустят, натыкаясь на очередные пустые пивные банки, и теперь он тоже кричит. Это перерастает в самый ужасный кашель, который Джей когда-либо видел: кровь, слизь, что-то похожее на ткань.

Лодка не взрывается. Взрывается папа.

Джей поднимается, бежит к носу, ощупывает себя в поисках ран, не находит ни одной, но знает, что они есть.

Митт Гардинер стоит, ошеломлённый, моргая и глядя на свои разорванные ладони.

Его голос — как ветер. - Что с тобой не так?

— Держись от меня подальше.

Воздух, вырывающийся из пробитого живота: четыре слова, которые Джей ждал пятнадцать лет, чтобы сказать.

Папа на мгновение застывает, затем прижимает кровоточащие руки к своему окровавленному лицу. И смеется. Кашель, похожий на рвотные позывы. Он сгибается под силой этого звука.

— Ты меня не слушаешь, Джей! Эти инуиты? Их охотники? Вот какая жизнь нам нужна. Суша? Город? Наш район? Наш дом? Как вообще можно жить внутри такой территории? На воде никому ничего не принадлежит.

— Тогда уходи!

Какой кайф — прорычать это, когда легкие наполняются силой.

Папа погрузился в свои мысли. Он опускается на колени. Сжимает ладони так сильно, что из них сочится кровь.

— В ту же секунду, как ты запустил гарпун в кита, ты бросился на дно лодки. Вот так. Ты молился туурнгаку, чтобы леска выдержала. Давай, Джей. Помолись со мной. Ты же любишь молиться, разве нет?

Джей перекидывает ногу через перила.

И держится.

Он чувствует это. Пауза в адских порывах ветра. Прямо здесь, в эту секунду, призраки старых китобоев прорезали пространство. Пространство для разбора, которого у Джея и его отца никогда не было. Они могут поговорить. Джей знает, что они могут. Они, наконец, достаточно опустошены. С их враждой можно справиться. Понять её. Уладить, если не исправить. Совместная молитва, конечно, если хочешь так на это смотреть.

Папа бросает взгляд на Джея, на его ногу, на перила.

— Ты не справишься. У тебя слабые лёгкие.