Книга Во чреве кита, страница 19 – Даниель Краус

Но больше всего он чувствует изнеможение. Его тело было сжато напряжением шестнадцать лет.

— Не уверен, что я назвал бы свою семью неволей.

— Я, как правило, не на стороне Митта, сынок. Я просто говорю, что когда-то он не имел возможности часто выходить на воду… он не видел особого смысла в том, чтобы жить дальше. Пребывание в помещении никогда не привлекало его.

Они находятся в комнате. Джей смотрит на часы на стене. До начала церемонии осталось пятнадцать минут. Его сестры, наряженные в модные чёрные наряды, фотографии отца в рамках, на которых он выглядит счастливее, чем Джей когда-либо помнит, гробовщик и его изящные жесты. Это место, озаренное светом снов, и время, когда Джей может сказать что угодно. Как в исповедальне. Ему лучше поторопиться, пока священник не закончил службу.

— Чем он утяжелил себя? — спрашивает он.

Джей много об этом думал. Такие опытные моряки, как Хьюи и отец, не пытаются спустить на воду гребную лодку с пляжа Монастырского. Они, должно быть, отплыли из гавани на другой стороне полуострова. Это очень долгий путь на веслах для прогулки.

Как будто Хьюи ждал этого вопроса.

— Грудки для дайвинга.

— Ты их видел?

Хьюи не выглядит настороженным. Скорее, он выглядит гордым. Он трижды указывает ловкими пальцами, которые когда-то владели стоматологическими зондами и слюноотсосами. Там, на стене, крест из слоновой кости. Там — арфа на витраже. Там — картина у окна; Джей почти уверен, что на ней изображен Иисус.

— Моя религия, религия твоей мамы — все они в полном заблуждении насчёт самоубийства. Совершенно очевидно, что тот, кто писал эти правила, не страдал мезотелиомой. Возьми, к примеру, Иисуса. Он знал, что делает с этим крестом. И его репутация до сих пор остаётся довольно хорошей.

Джей представляет себе эту картину. Митт Гардинер, обвязанный грузами для погружения, сбрасывается с борта лодки. Хьюи почтительно отвернулся в другую сторону. Джей ни черта не знает о Хьюи, по-настоящему не знает, и вдруг ему становится стыдно.

— Откуда ты, Хьюи?

Хьюи снова указывает пальцем. Сквозь стену. В сторону моря. Старик улыбается.

— Ты знал, что моряки и ангелы — омофоны на иврите?

Джей парит над поросшими водорослями скалами и проверяет консоль: 40 футов, 2844 psi. В миллионный раз он жалеет, что у него нет компьютера на запястье, как у всех остальных дайверов в Монтерее. Тогда бы он знал время погружения, остановки для декомпрессии и температуру воды, а ещё имел бы встроенный монитор давления воздуха. Но Митт считал желание Джея иметь компьютер проявлением потребительского стремления к ненужному гаджету.

Хочешь знать время погружения? Надень часы.

Остановки для декомпрессии? Три минуты на глубине пятнадцати футов — а что ещё нужно?

Температура? Тебе либо холодно, либо слишком холодно.

Хочешь, чтобы твой манометр работал от батареек? Ты с ума сошёл?

Джей помахивает ластами. Под ним проплывает ландшафт. Скала за скалой, отложившиеся здесь эоны назад, — палитра художника из розовых водорослей, красных губок, коричневого мха, оранжевых морских огурцов, белых червей. Бледные диски анемонов похожи на огни шоссе — одни только открытые рты, трепещущие ротовые щупальца, вечный голод. Одинокая рыба с тигровыми полосками кажется мертвой, пока не скручивается.