Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 38 – Алан Александр Милн

5. До последней войны применение газа было запрещено. Германия применила газ, заявив, что сначала газ был использован против нее.

6. После этого газ начали применять все остальные государства.

7. Если введут новое правило, запрещающее бомбить с воздуха столицы, этот запрет будет проигнорирован первым же государством, для которого это окажется достаточно удобно и безопасно.

8. Затем его проигнорируют все остальные государства.

К этому можно добавить:

9. Такие бомбардировки принесут мучительные смерти тысячам, возможно, миллионам беззащитных людей, большая часть которых будет женщинами и детьми.

10. Если, как можно предположить, это будет концом цивилизации, то не будет иметь большого значения, какое из распадающихся государств назначат ответственным за произошедшее.

Все это общеизвестно. Но какова реакция пацифиста?

Он говорит:

«Я всегда считал, что война – это зло. Если бы так думали все остальные, ее уже давно бы упразднили. К сожалению, многие не разделяли моих взглядов, но даже они едва ли вытерпели бы неизбирательные мучения своих женщин и детей. Если я только смогу донести до них, что именно к этому неизбежно ведет современная война, тогда они наконец разделят мою ненависть к ней, и мы вместе установим мир».

Какова реакция Заслуженного Государственного Деятеля?

Кажется, он думает так: «Неизбирательные убийства женщин и людей – это чудовищно. В годы моей молодости такого не было. Они создают совершенно превратное представление о войне. Если так пойдет и дальше, скорее всего, обычные люди просто перестанут это терпеть».

Что же он говорит далее? Рад ли, что обычные люди не будут больше терпеть войну? Призывает ли он их к этому, вдалбливая в головы общеизвестный, доказанный факт, что если война началась, государство не остановится ни перед чем, чтобы добиться победы? Говорит ли он им, что, как следствие, любая будущая война будет сопряжена с мучительной гибелью беззащитных людей?

Нет.

Кажется, он говорит следующее: «Неизбирательные убийства Заслуженных Государственных Деятелей тоже ужасны, как и разрушение их кабинетов и клубов. Если таковы последствия войны, очевидно, она должна быть упразднена. Но так ли уж все плохо, как нам кажется? Разве нельзя договориться о запрете бомбардировок с воздуха и придерживаться старого способа ведения войны, который с материальной и моральной точки зрения был несравненно лучше? Тогда, если государственный деятель втянет свою страну в войну старым конвенциональным способом, мы не услышим глупых сентиментальных протестов от пацифистов против порочности и жестокости войны. Ведь в таком случае гибнуть будут только солдаты, а солдатам, как я уже не раз указывал, dulce et decorum est pro patria mori».

Вот что, по-видимому, он говорит – и так разрушает всю свою аргументацию в пользу естественности и неизбежности войны, придавая ей искусственность игры. Раз Германии «естественно» искать того, что называется победой, обстреливая Париж из больших пушек, как же может быть «неестественно» для Франции избегать того, что называется поражением, нанося ответный удар по Берлину единственным возможным способом – с помощью самолетов? Ведь человеческая природа работает иначе. Совершенно неестественно, чтобы люди сражались, стратегически продумывая все детали, за кишащее лихорадкой болото, расположенное в шести с половиной тысячах километров, которое еще недавно никому не было нужно. Но когда война началась, когда они сражаются уже не за политическую химеру, а за то, что знают, любят и понимают, а именно за неприкосновенность (как они ее видят) своей страны, когда убийства достигают апогея, а все страсти – свирепое упрямство и горечь поражения – обострены, то вполне естественно (с учетом того, что человеческая природа такова, какова она есть, а люди остаются людьми, а не святыми), что они должны хвататься за единственное верное средство победы, даже если несколько лет назад в спокойной академической дискуссии заслуженный государственный деятель условно пообещал, что такого не произойдет.