Книга Мир с честью. Война с честью. Размышление об обычае войны, страница 13 – Алан Александр Милн

Сейчас Мир в Европе находится в руках шести государств. Любое из них может представлять – да и представляет – один человек. Эти шестеро вполне могли бы собраться в одном помещении и прийти к любому соглашению, какое только придет в голову, даже если они не слишком хорошо владеют языками друг друга. Чтобы официально провозгласить о соглашении, не нужен никакой высший закон или всемирное правительство. Точно так же им не нужны никакие официальные заверения. Они своими глазами и ушами увидят и услышат, что пришли к соглашению. Если эти шесть человек искренне верят в дело, то дело выиграно.

Подведем итог:

1. Война есть конвенциональное (то есть вошедшее в обычай) применение силы для удовлетворения национального честолюбия без учета последствий.

2. Войны обычно объявляют ради достижения материальных целей, не предпринимая никаких попыток сопоставить выгоды войны с потерями и учесть возможность того, что цель не будет достигнута.

3. Мотив, который вдохновляет материалистически настроенные страны действовать таким безрассудным и неэкономным образом, называется по-разному («честью», «патриотизмом», «необходимостью поддерживать национальный престиж») и является аналогом «чести» дуэлянта.

4. «Честь» перевешивает все сдерживающие мотивы благоразумия или гуманности.

5. Будучи полностью конвенциональной, война может быть отвергнута:

а) без духовных потерь для цивилизации;

б) без сожалений или сомнений со стороны любого гражданина при условии, что отречение будет всеобщим;

в) без затруднений, поскольку этот отказ может быть согласован несколькими лицами, представляющими свои государства.

Я назвал войну «конвенциональным применением силы» не просто так. Пацифист обычно считается малодушным человеком, который выступает против применения силы в каких бы то ни было обстоятельствах. Принято спрашивать его – в порядке провокации – что он сделал бы, если бы в Англию вторглась вражеская армия, чей солдат попытался изнасиловать его мать. Почему пожилые матери должны отличаться особой (и довольно удивительной) притягательностью для захватчиков, я не знаю. А еще я не знаю, что в такой ситуации сделал бы ярый милитарист и с какой стати, если на дворе война и бьют в набат, он оказался бы дома рядом со своей матерью. И тем более я не знаю, почему этот конкретный провокационный вопрос всегда задают пацифисту. Я готов предположить, что, поскольку изнасилование – столь неизбежный спутник войны, что становится практически естественной прерогативой оккупанта, а милитарист, принимая войну, с готовностью принимает и перспективу того, что будут изнасилованы чужие матери, то задавать этот вопрос следует ему, а не пацифисту, и не риторически, а с искренним интересом. Но если предположить (вполне резонно), что он проводит благочестивое различие между своей матерью и матерями других людей, а его одобрение изнасилований носит общий и патриотический, а не частный характер, то можно заключить, что инстинктивно и с помощью силы он попытался бы предотвратить катастрофу. И по крайней мере один пацифист ему бы рукоплескал.

Но он рукоплескал бы особому случаю инстинктивного применения силы. Война, как я уже говорил, есть конвенциональное применение силы во всех случаях, которые уже сейчас стали нелепыми.