Книга Кризис Ж, страница 271 – Евгения Батурина

На мой рассказ Боря отреагировал довольно вяло. «Сергей Чудилин, значит, – кивнул. – Ясно». Да я и сама говорила без ожидаемого вдохновения. Вспоминала Сережу и почти ничего не чувствовала – так, слабые отголоски былой обиды, а любви и вовсе никакой. Вот блин. Как там было у Токаревой: «И из-за этого обмылка (или огрызка?) испорчена жизнь…»

В прихожей я обняла Борю еще раз, он не сопротивлялся. Мы постояли так, обнявшись и покачиваясь, минут пять. Я что-то шептала ему, какие-то слова. Потом он поехал в клуб, а я нет. Мы вообще-то должны были, оказывается, вместе туда ехать, на Шварцмане. Так придумала Антонина, оставившая Борю дожидаться меня на кухне, но ее план не сработал.

— Ты не расстраивайся, – сказала я сестре, когда ночью мы обсуждали произошедшее. – И постарайся его понять.

— Да мне чего его понимать, мне тебя надо понимать, – вздохнула Антонина. – Я, как ты знаешь, всегда на стороне невесты.

— Ну, невесте пока довольно фигово, – призналась я. – Но она крепкая. И, как ни странно, сейчас на стороне жениха.

— Я не верю, что он тебя разлюбил, Жозефина Геннадьевна. Может, испугался, обиделся, но не разлюбил.

— Да, наверное, не совсем разлюбил, – согласилась я. – Просто ушел достаточно далеко, и уже жалко возвращаться. Так бывает.

— Сестра Ж., ты такая спокойная, что мне плакать хочется. Отупевшая будто от боли. Скажи, ты отупевшая от боли? Тебе надо вколоть обезболивающее?

Я помолчала, провалившись в воспоминания. Какие у него все-таки глаза удивительные. Черные абсолютно. И как же хотелось хеппи-энда!

— Обезболивающее не надо, – сказала я Антонине. – Вот бы мне… обезборивающее. И свалить отсюда подальше. Моя очередь.

И вот теперь я сижу одна среди пирожных, переживаю кризис Ж… А, рано. Было же еще несколько событий, которые меня к этим кризисным пирожным привели.

2. Нехорошая квартира, 27 апреля

Обезборивающее мне никто не вколол, поэтому утром я просто поехала на работу. Причем на метро: Шварцмана вечером забрал Боря (я чуть не силой впихнула ему ключи). В вагон на «Курской» меня внесло толпой и тут же прижало к вертикальному поручню у противоположных дверей. Я кое-как высвободилась и попыталась за этот поручень ухватиться, чтобы не упасть хотя бы до «Площади Революции». Одновременно со мной в него вцепилась блондинка с ярко-лиловым маникюром в ромашку. Своей рукой она на мгновение накрыла мою, и я автоматически извинилась – возможно, за то, что у меня маникюр был самый обычный, классом пониже, да и то нуждающийся в обновлении.

— Ой, – воскликнула блондинка в ответ на мое «простите», – Козлюк!

И тут я ее тоже узнала. Передо мной, сверкая платиновыми локонами, стояла Гусева – моя бывшая белогорская подруга, которая давным-давно, еще не будучи блондинкой, выгнала меня со своей свадьбы и с тех пор ни разу не поздоровалась.

— Привет, Оксана, – неуверенно произнесла я: по установившейся давным-давно традиции, она и сейчас мне может не ответить.

— Приве-ет! – заголосила Гусева на весь вагон. – Я та-ак рада тебя видеть! Ты просто не представля-аешь!

Да уж, я не представляла. Откуда такой энтузиазм у человека, успешно игнорировавшего меня сколько – тринадцать лет?

— Я… тоже рада, – продолжала я гнуть дипломатическую линию. – Как дела?

— Ой, дорогая, а ты спешишь? Куда едешь?