Книга Кризис Ж, страница 269 – Евгения Батурина

Нет никакой Эмили. Есть мы, на кухне, сплелись ветвями. Тук. Тук. Тук.

— Боря, – снова, в который раз говорю я. – Ты останешься? Останешься со мной?

Покачивание головы – опять. Так, точно покачивание? Может, все же кивок?

— Не останешься? – уточняю я, улыбаясь.

И Боря отвечает уже сам, голосом, хрипло:

— Нет.

Слушайте, я тоже хотела хеппи-энда. Никто больше меня его не хотел. Ну, разве что, сестра Антонина, которой я потом, поздней ночью, пересказывала, что случилось.

— Поверить не могу! – повторяла она. – Не-мо-гу. Никак от него такого не ожидала. И не понимаю его, совсем.

Я, в отличие от нее, Борю хорошо понимала. Возможно, потому, что смотрела прямо на него, когда он мне все объяснял. Видела его лицо и тени под глазами.

На то самое кухонное Борино «нет» я ничего не ответила. Спросила только, хочет ли он выйти на балкон покурить, и выпустила из объятий. Он взял пачку сигарет из пиджака, лежавшего на табуретке, пиджаком укутал меня, а сам закатал рукава рубашки до локтя. Наверное, думал, что мне будет холодно, а ему жарко.

Мы вышли на балкон, он закурил, проверил, куда дует ветер, встал с безопасной стороны. Все движения знакомые, да и в его пиджаке я много раз стояла на ветру. Даже странно, что Боря больше не хочет быть со мной.

— Ты сказал «нет», – напомнила я, крутя в пальцах пиджачную пуговицу. – На этом мы остановились. Теперь можем продолжить разговор. Моя версия – тебя подменили. Ну или нас обоих: я все время болтаю, а ты молчишь.

Он меня, кажется, не слушал. Зато вскорости сам заговорил. Нервно, глухо, не своим голосом – во всяком случае, точно не тем, к которому я когда-то привыкла.

— Помнишь, я рассказывал тебе, что у нас в семье все однолюбы? Тетка, мать, я сам. Ну то есть технически я, как это называется, двоелюб, что ли? Нет, звучит ужасно… Короче, полюбил дважды – в пятнадцать лет и в сорок. И оба раза неудачно, так получается.

— Да почему… – начала я, но он остановил меня, тронул за локоть.

— Яся – помнишь Ясю, первую мою сочинскую любовь? – Яся тогда уехала из Сочи и сразу, оказывается, меня забыла. Закрутила школьная жизнь, там другие парни появились, плюс в стране черт те что происходило, интересно было жить. Она даже писала мне письма какое-то время, но так, вполсилы. Романтическая составляющая ей нравилась, а вот я уже не очень… Это она мне сама рассказала, призналась в Нижнем Новгороде, когда мы встречались. А я тогда – не в Нижнем, в смысле, а в Сочи в девяносто первом году, – по сути умер. На время, но качественно. Не помню, например, что был путч. Вылетело из головы или даже не влетало. До сих пор смутно могу пересказать полгода в сочинской школе. Знаю, я тебе даже что-то говорил про наши школьные приключения, но это все больше воспоминания Кузнецовых, которые они вложили в мою пустую башку. А меня, считай, не было. Я умер, и Кузнецовы таскали мое длинное тело за собой – пытались его оживить.

Я вспомнила невысоких одинаковых Кузнецовых и улыбнулась: представила эту картину. Подвинула Боре пепельницу поближе.

— Так вот, – продолжал он. – Потом я все-таки немного ожил, до такой степени, что лет через двадцать пять полюбил тебя. Здесь, на этом самом балконе. Сильнее, чем Ясю – накопилось любви за годы, наверное, а дурости юношеской убавилось, так что все серьезно пошло, вплоть до вручения кольца. Кузнецовы, что интересно, снова участвовали в деле. И оп – история повторилась: в итоге я оказался тебе не нужен.