Книга Кризис Ж, страница 158 – Евгения Батурина

— Спасибо большое! Но вы правда не… пожилые. Мне вот, например, мужчины постарше как раз нравятся, – Маруся пыталась прикрыть свою оплошность чистосердечным признанием. – Лет тридцати восьми…

И с таким энтузиазмом она это сказала, что я поняла: существует вполне конкретный мужчина тридцати восьми лет. О боги. В два раза ее старше!

— Вот твой чай, – сказала я ласково. – Пирожок будешь?

Наконец-то мне удалось накормить гостя на этой кухне: Маруся согласилась и на пирожок от тети Лены, и на ложку салата от тульской мамы, и на круассан от Антона П. Жаворонки нормально завтракают по утрам и вообще птицы бодрые. Допивая чай «Ай-Петри», Маруся спросила, не осталось ли в Нехорошей квартире работ художника Шишкина, которые она могла бы посмотреть. Я ответила, что, увы, кроме того, предполагаемого портрета Марины Игоревны, ни одной. Тогда она попросила разрешения в следующий раз принять участие в поисках. Я разрешила, она заулыбалась – ямочка на правой щеке проявилась. Но тут мигнул Марусин телефон, она прочитала что-то с экрана, и я увидела, как с лица ее сползает радость. Ямочка исчезла, ресницы дрогнули. Маруся не сдавалась, нет: храбро продолжила разговор о художнике Шишкине, и слушала, и отвечала, и пару вопросов задала в тему. Но заметно было, что ей уже не до искусства и не до меня, а только до того, что написано в сообщении. Наверняка прислал его тот самый Мужчина-38. А еще, видимо, мы с Марусей все-таки родные люди – потому что я вдруг почувствовала острое желание врезать некоему почти сорокалетнему охламону по счастливым почкам, чтобы не морочил девочке голову и не портил настроение. Еще мне хотелось сказать ей что-нибудь мудрое и ободряющее – из тех фраз, что маленькие женщины запоминают на всю жизнь и потом вставляют в разговор с пометкой «как говорила моя умная старшая сестра…». Но ничего, как назло, в голову не приходило. Да и не делилась со мной Маруся своими горестями – история про Мужчину-38 была целиком построена на догадках… В общем, потом она быстренько выдумала реферат по психологии, который якобы надо дописать к понедельнику, и уехала грустить.

— Если захочешь напечь блинов, сразу приезжай, – напутствовала я ее в прихожей.

Маруся кивнула и закуталась в огромный воротник огромной куртки поплотнее – готовилась к невзгодам, которые ждали ее за пределами Нехорошей квартиры.

Закрыв за ней дверь, я еще немного постояла у вешалок. Все пыталась придумать мудрые слова от старшей сестры… Я вспомнила вчерашний ночной разговор с Антониной. Слишком много печальных женщин для одних суток!

Когда я снова шла в кухню, меня окликнул слабый голос:

— Дай водички, а?

Антон Поляков, ночевавший на диване в холле (один), был небрит и подавлен. Впрочем, и то и другое ему шло: если кого в мире и красит похмелье, так это Антона. Он сразу становится больше похожим на человека, чем на красивую статую, которая продала душу дьяволу за работу на российском телевидении. Я принесла Антону стакан воды и аспирин. Он жадно припал к источнику, на таблетку посмотрел недоверчиво и даже обиженно:

— А растворимого нет?

Антон терпеть не может лекарства, которые надо запивать водой («Я их еще потом целый день в горле чувствую»), мне кажется это детским и трогательным, и я всякий раз удерживаюсь от шутки «профессор, а вдруг они не тают?». Сейчас тоже удержалась, и даже интеллигентно отвернулась, когда Антон, скривив лицо до неузнаваемости, все-таки положил пилюлю в рот.