Книга 13 минут радости, страница 79 – Евгения Батурина

— Ну привет, – сказал Бестужев и взял меня двумя руками за плечи, как будто я шатающаяся статуя.

— Да, – сказала я, имея в виду «привет».

— Да? – подмигнул он мне. – Ты ж моя умничка. Моя, да?

И (не подберу другого слова) с размаху поцеловал меня. А пока я пыталась осознать, почему на губах так мокро и какого чёрта я, дура, забыла простое слово «привет», Бестужев громогласно возвестил:

— Граждане встречающие, у нас с Ефросиньей Василевой объявление. Ефросинья Василева только что согласилась стать моей девушкой! Да, Фроськин?

Вокруг были наши друзья, много. Они стояли, очень плотные и осязаемые, и всё слышали. И смотрели.

Что я могла? Отыграть назад? Отшатнуться? Пролепетать, что меня неправильно поняли? Перевести всё в шутку? А как Бестужев потом будет жить, с его довольным лицом на жалкой маленькой голове…

И я опять выдавила: «Да». Очень-очень тихо, и гласный звук получился скорее «э», чем «а». Наверное, будь мы в загсе, такой ответ невесты не приняли бы.

Но Бестужев принял. Опять накрыл мои губы влажным поцелуем, с полным правом опустил тяжёлую, как коряга, руку мне на плечо и тут же зацепился часами за цепочку с крестиком.

Я почувствовала, что Митя в комнате. Потом – что его в ней нет.

Утром мы с Алейник молча умывались из низеньких детсадовских умывальников. Она завернула кран, оглянулась – нет ли кого – и быстрым шёпотом спросила:

— Фрось, прости, конечно, но я не поняла. Откуда Бестужев-то взялся?

— Приехал из родительского дома. – Мне было очень трудно говорить. – Начала начал.

— Не передёргивай, – поморщилась Алейник. – Что произошло? Все видели вас с Митькой. Какой на фиг Бестужев?! Почему?

Я вздохнула, закрыла свой кран, снова его открыла и произнесла обречённо:

— Просто Бестужев первый предложил.

— Ну что за аргумент. – Алейник не возмущалась, скорее уговаривала. – Какая разница, кто первый, кто второй…

— Да не из них двоих первый, – криво улыбнулась я. – Вообще первый. В моей жизни. Понимаешь?

Поздним вечером 1 января 1998 года уже в Туле, в своей комнате, я, обессиленная, открыла рюкзак с фиолетовым ежом. Поверх голубушкинского свитера (опять забыла отдать) лежал новенький блестящий дисковый плеер, я уже месяца три мечтала о таком. Внутри нашёлся диск с надписью Radiohead. Плеер был красивого синего цвета.

Не тёмный кобальт, а просто.

Сижу я как-то в библиотеке, работаю, у ног трётся кот…

Нет, не с этого надо начинать историю. Просто мне, видимо, до сих пор неловко и стыдно её вспоминать, вот и попыталась создать себе образ хорошей девочки: в библиотеке, да ещё тружусь не покладая рук, и животными любима. Всё обман. Никакая я не хорошая. Хорошие люди не радуются чужой беде, правда?

Второй курс журфака оказался куда хуже, чем первый. Начался он прямо после августовского дефолта 1998 года, когда деньги обесценились и закончились сразу у всех. Не то чтобы раньше их было много – мои папа-инженер и мама-сотрудник ДК на состоятельных буржуа не тянули. Но мне удавалось это довольно долго игнорировать. Во-первых, из-за возраста: в 10–12–14 и даже в 16 лет проблема «как прокормить семью» стоит не перед тобой, а преимущественно перед инженерами и работниками ДК. Во-вторых, «прокормить» меня – а также удовлетворить важные потребности эстетического толка – в детстве было легко. Уши проколоты. Комната есть. Книги есть. Телевизор есть. Магнитофон и тот есть, с Георгиевым – целых два! Да, всё не новое и требующее ремонта (телевизор раскрашивал лица пунцовым и вытягивал их так, что люди на экране выглядели смущёнными и удивлёнными; мой магнитофон заедал стресс кассетами, предпочитая русскую кухню – отечественных исполнителей). Но заменить технику я не требовала и не знала, что можно. К одежде была равнодушна: помню только, сильно хотела ангоровый капор, и получила его, а позже – розовые блестящие лосины, и не получила («Фу, безвкусица. Ты что, фламинго?» – сморщилась мама). С едой ещё проще. Читаю сейчас про вечно голодные подростковые организмы и недоумеваю: моему-то всё равно было, что и когда есть. Завтракала я в утреннем трансе, пообедать могла забыть, ужинала после ста напоминаний. Котлеты, которые готовил Георгий по своей книжке, были ценны не котлетами, а Георгием. Папины шоколадные батончики – папой и рекламой, бабушкины бутерброды с маслом – бабушкой и Первым. Овсяное печенье – книжками, которые читаешь, а жареный чёрный хлеб с солью – сериалом «Элен и ребята», на который спешишь после школы.