Книга 13 минут радости, страница 78 – Евгения Батурина

Никто никого тогда не поцеловал. Не признался в любви или симпатии. Не предложил встречаться, быть вместе во веки веков, строить здоровые отношения, воспитывать морских свинок и фиолетовых ежей. Ничего, кроме еле слышного «Фрося», Митя сказать не успел.

Но успел подарить мне огромную радость. Я стояла там, защищённая его объятиями, как заклинанием. Дышала футболкой. Удивлялась, насколько его кожа темнее моей, хотя он не южанин вовсе. Вспоминала, что у меня, оказывается, синие глаза. Тёмный кобальт. Почему я этого раньше не знала? Серые и серые. Да я много чего раньше не знала – дружила с Митей, музыку обсуждала, сидела плечом к плечу и не догадывалась, что на его плече моей щеке так удобно.

Хрупкое это было ощущение и прекрасное в своей хрупкости: что-то почти случилось, но ещё не случилось, и ничего, что не случилось, – подождём, всё будет, только не спугни…

Где-то грохнула дверь. Вокруг зашевелилась, забурлила жизнь – целую минуту всё молчало из уважения и деликатности, сколько ж можно.

— Старый год ушёл, не дождавшись нас! – объявила Светка Пронина. – Давайте догонять!

— Давайте догоняться, – поправила Алейник. – Мальчики, чего стоим? Шампанское открывайте. Ермолаев, горе моё, оставь колбасу в покое, вы скоро увидитесь…

— Ста-а-сик! – звала в меру протрезвевшая Яна Яцкевич. – Я с тобой хочу сидеть, подвиньтесь все. Свет, убери ноги свои.

— Ну какие удобные тапочки! – благодарила Голубушкина Лену. – Как босиком!

Мы с Митей постояли ещё пару секунд, пока не заметили Дагирова, который мялся рядом, изнывая от желания спросить у нас что-то крайне важное:

— Ну?! Ну что?

— Что? – тупо переспросила я.

— Как тебе Radiohead-то, Фрось? – Дагиров кивнул в сторону музыкального центра. – Это их новый альбом. Крутой, да?

Дагиров сиял гордостью – как будто лично изобрёл группу Radiohead, написал всю их музыку и слепил Тома Йорка вместе с Джонни Гринвудом из хлебного мякиша. Хотя я была уверена, что песню про карму поставил Митя, причём для меня.

— Крутой, – ответила я про альбом.

— Вот! – обрадовался Дагиров и повернулся к Мите: – Теперь ты признаёшь, что англичане в музыке лучше американцев?

Мите пришлось ответить, затем нам троим пришлось-таки сесть за стол, потому что раздалось несколько залпов: Храбрых и Удалых салютовали убегающему 1997 году «Советским» полусладким.

А вскоре за 1998-м явился Бестужев.

Это последнее, что я запомнила из того празднования.

Двойные двери в большую детсадовскую комнату распахнулись, на пороге стоял очень довольный Бестужев в голубой дутой куртке. У него был вид победителя. И красное лицо. И новая, очень короткая стрижка – такая, что голова казалась меньше.

— Хэ-э-э-лоу! – Бестужев поприветствовал всех нас в разухабистой манере, которая мне не нравилась и в которой он обычно общался со мной в электричке до Подольска, когда рассказывал о пьяных приключениях с серпуховскими пацанами.

Бестужеву все обрадовались, особенно Светка Пронина. Она повисла на нём и стала кокетливо ругаться: мол, бросил друзей и даже подруг, как не стыдно. Он отшучивался, утверждал, что ради нас «с родаками» почти не пил, старался. Судя по красному лицу и преувеличенной весёлости – старался плохо.

Кто-то сунул Бестужеву стаканчик с шампанским, он потребовал водки, но шампанское выпил. И сразу целеустремлённо пошёл ко мне. Пока шёл, лицо его менялось, становилось таким, каким обычно бывает после Подольска, – довольно приятным в общем-то.