Книга 13 минут радости, страница 70 – Евгения Батурина

У меня не было для деда Миши ответного подарка, о чём мгновенно сообщил пробежавший по позвоночнику холодок. Я лихорадочно соображала: что же выдать за презент? Что есть в рюкзаке подходящего? Библиотечный том «Переписки Ивана Грозного с Андреем Курбским»? Конспекты по теорлиту с полуоторванной обложкой? Помада Kiki, тон 17 «кофе с молоком», почти новая? Мохеровый свитер – розовый, – который забыла в Вознесенском Голубушкина? Колготки Omsa черные 40 ден, специально под праздничное платье (лучшие от Парижа до Находки)? Фиолетовый тряпичный ёж с криво посаженным пупком, потёртый, но не сломленный? Нет, ежа не отдам, я с ним сплю, и считается, что он приносит удачу … О! Есть вафельные полотенца, три штуки, разноцветные. С цыплятами! Той-бабушка всем такие дарила на 8 Марта, а мама сбагрила их мне в Москву в сентябре, о чём я вспомнила только что.

— Погодите. – Я бросилась в прихожую за рюкзаком. Полотенчики мои золотые, где же вы? И чего такие помятые? Ишь как вас Грозный с Курбским деформировали… – С Новым годом, Михаил! Никитич.

Дедушка Миша (Никифорович, кстати) растерянно держал в руках сморщенный пакет с цыплячьими полотенцами, провожал меня.

— Что ж, будем надеяться, не последний раз тебе деньги даю. – Он говорил насмешливо, но как будто был тронут.

— Да конечно, – осмелела я. – Вы же доживёте… до следующего месяца?

— Я-то доживу, – снова вскинулся дед. – А вот сдашь ли ты сессию, неизвестно… Может, и не надо будет уже квартиру-то снимать.

Под этот оптимистичный прогноз я с рюкзаком, в кармашке которого сидел фиолетовый ёж-талисман с кривым пупком, вырвалась из суперчистой квартиры на улицу, на мороз, и побежала к метро.

На платформу Царицыно я прибыла последней. Вся сто вторая – ну, почти вся, за исключением пары слабаков, решивших праздновать дома с семьями, и Бестужева, который должен был встретить нас уже в Серпухове, – галдела, курила и пританцовывала вокруг сваленных в кучу рюкзаков, сумок и пакетов. Моё появление вызвало ажиотаж. Донеслось разное: «Вообще-то уже 15:57!» (Яна Яцкевич), «Явление последнее, входит Василева!» (Светка Пронина), «Да ладно, Светик, человек с работы!» (Мишлен), «Ой, Фросечка, ура! А свитер мой…» (Голубушкина). Алейник приветствий не изрекала, схватила меня по-хозяйски за локоть, приобняла одобрительно: мол, успела, молодец. Несколько незнакомых человек, тоже ждавших электричку, покосились на нашу компанию и, не сговариваясь, передвинулись вперёд по платформе примерно на расстояние одного вагона. Не верили, что влезут куда-то, куда влезем все мы.

— Нет, ну я схожу тогда за чебуреками! – решительно произнёс Петя Ермолаев и зашагал в сторону заснеженных ларьков, от которых чем-то жареным, предположительно чебуреками, и пахло.

— Что значит «тогда»? – возмутилась Алейник. – Ефросинья не опоздала, так давайте опоздает Пётр?

Ермолаев не реагировал: его ждала горячая еда. Храбрых и Удалых синхронно придвинули к себе каждый по рюкзаку – очевидно, ермолаевскому. Опоздает он, зато не опоздают его вещи, такая была логика. После дачного инцидента эти двое временно вели себя как шёлковые.

Внезапно народ на платформе пришёл в движение: значит, показался лоб электрички. Сто вторая затушила сигареты, прекратила галдёж, похватала из центра круга вещи и встала на низкий старт – готовился штурм вагона. Алейник беспомощно оглядывалась и ругала чебурекоустремлённого Ермолаева.