Книга Еще 11 минут радости, страница 5 – Евгения Батурина

В этот момент мне отчего-то показалось, что Маргарита ситуацией втайне довольна. Она была ей… понятна. Куда понятнее, чем вся наша с Бестужевым история до сих пор. Мы не женились, не съезжались, работали в каком-то невнятном Приложении (что это вообще такое? ненастоящая газета?), читали странные книжки, вели странные разговоры. А тут – оп, всё встало на свои места: Фрося залетела, Алёша благородно женится, будет ребёнок, внук. Слава богу! Олег Николаевич Бестужев наши известия воспринял как повод отпраздновать – и сразу же выставил на стол две стопки. Так что мы с Маргаритой Степановной поздно вечером тащили на плечах по пьяному мужику и раскладывали их по кроватям. Тоже хорошая русская традиция…

Мои собственные родители повели себя неожиданно. Каждый из них будто бы отреагировал не на всю ситуацию в целом, а на узкий её аспект. Может, оба так боролись со стрессом и страхом перемен.

Маму беспокоило, растолстею ли я во время беременности и после родов. Она только об этом, кажется, и говорила.

— У меня была осиная талия даже на девятом месяце! Со мной постоянно парни на улице знакомились, если сзади шли, клянусь! О-си-на-я!

— Ну, от осинки родятся ефросинки, – шутила я.

А маму не отпускало:

— Кольца купили? Рано. Ну, теперь следи, чтоб туда палец влез в загсе.

— Третий месяц, а уже щёки… Дочь, не надо буквально воспринимать фразу «есть за двоих»!

— Самое страшное – попины уши. От них потом не избавиться!.. Особенно если ты в свою бабушку Нину пошла.

Уши (не попины, а просто мои) очень хотелось заткнуть. Мама взвешивала меня взглядом каждый раз, как встречала, и следила за набором килограммов бдительнее, чем самый пристрастный гинеколог в женской консультации.

Папа же тем временем был занят другим – ревновал к Бестужеву.

До сих пор к моей личной жизни он относился… никак. Почти ничего не знал и знать не хотел. Когда мы виделись, спрашивал о работе, об учёбе, о Москве, о новостях мировой политики (считал, что я, как журналист, должна быть в курсе), но не о парнях. А я и рада стараться – в смысле не стараться и не делиться лишней информацией.

Но перед свадьбой Бестужев решил официально попросить моей руки «у бати». Предполагалось, что это чисто символический жест – не серьёзнее, чем выкуп невесты, например. Мы явились в отцовскую квартиру на Революции. Бестужев привёз коньяк. Зои с Ангелиной не было, они уехали к Зоиной матери, та сильно болела. Папа недобро оглядел пузатую бутылку и пошёл ставить чайник. С Бестужевым держался как король с блудным сыном, промотавшим три замка и четыре бриллиантовых короны. Цедил слова. Насмешничал. Пытался уколоть. Показательно не пил ничего, кроме чая, и даже не курил – терпел. Бестужев, красный то ли от злости, то ли от смущения, то ли от полбутылки коньяка, уничтоженной им в одиночку, ходил на балкон один и за сигаретами был вынужден бежать в палатку, хотя у папы, я знала, дома всегда припасена пачка-другая. Пока он бегал, я гневно обратилась к распоясавшемуся отцу:

— Ты что творишь? Что тебе Лёша такого сделал?

— Ну… например, сделал моей дочери ребёнка.

— И, заметь, просит у тебя её руки. Как порядочный человек.

— Вот именно – «как».

— Пап, прекрати. Просто стыдно…

— Это ему должно быть стыдно.

— За что?

— Да за что – за что… не нравится он мне. Не хочу я ему руку твою отдавать, и всё.