Книга Еще 11 минут радости, страница 137 – Евгения Батурина

— Фрось, ты придумала, что делать с Митькой?

О том, что делать с Митей, я начала думать, как только он улетел в Гонконг. Прямо в аэропорту начала – и сперва думала очень активно. Но меня уволили с работы, а потом умер Филя, а потом пришло письмо от Дарьи Сакович, а потом Бестужев стал ночевать «на диванчике», а потом перестал…

Всё это я, как ни странно, обсуждала именно с Митей. Мы много тогда переписывались. Точнее, я много и длинно ему писала, а он читал и отвечал – не так длинно, зато теми словами, от которых становилось легче.

Я жаловалась, что Филя ушёл и без него пусто. Что он прожил максимальную для его породы жизнь, но это совсем не утешает (а слова свекрови «да хватит тебе, не человек же» только делают хуже). Что животные должны жить столько же, сколько их хозяева, иначе зачем это всё, издевательство какое-то. Что Филю любила Наташа, любил Бестужев, я не одна тут пострадавшая, только они, печалясь и скучая, всё же справляются, а я во двор выходить боюсь, там же «наша» горка у гаражей, и в парке «Фили» не была ни разу с тех пор, как… Всем плохо, а невыносимо только мне, что это за присваивание горя, стыдно же!

Митя писал: «Просто Филя был твоей собакой». И внутри у меня что-то размыкалось. Будто сверху приходило официальное разрешение грустить.

Я рассказывала (вроде бы весело), как ищу работу, как хожу по собеседованиям, как вычитываю статьи про лопаты. Рассуждала: вот в Журнале сейчас новая команда, всех «старичков» уволили, Премиальному главреду сняли брекеты, Екатерина Вторая начала писать колонку про секс – всегда хотела стать Кэрри Брэдшоу, – в приглашенные редакторы взяли инстадиву, что, наверное, положительно отразится на продажах. Сплошной прогресс. Когда-нибудь нынешняя редакция будет говорить, что при них Журнал достиг расцвета, примутся ностальгировать, мемуары сочинять. Всё естественно, всё справедливо, а мы просто старые.

Митя писал: «Ага, вот так якобинцы в восторге бегали вокруг гильотины и кричали: “Чуваки, мы офигенно правильно поняли идею революции! Голову даю на отсечение!”». И я улыбалась, хотя обычно тема террора и смертной казни не вызывала у меня положительных эмоций.

Наконец, я при Мите тосковала по Бестужеву и нашему браку. Сопровождала каждое сообщение дисклеймером: «Прости-прости! Знаю, тебе это точно не стоит говорить». И продолжала: хандрю, мечусь, не знаю, как быть дальше.

Митя писал: «Да ладно, я понимаю. Тоже через это прошёл. Откровенно говоря, даже мне немного странно, что ты теперь за ним не замужем». И на моём сердце поверх запутанного комка из сожалений и самообвинений образовывалась тонкая корочка благодарности.

Через год после отъезда в Гонконг Митя вернулся – на целых четыре дня. Я не знала, что он в Москве. Спокойно уехала в Тулу на юбилей Зои Ловягиной, потом ещё у мамы задержалась с ночёвкой, чтобы та не обиделась. Взяла обратный билет на раннее утро понедельника – как раз успевала забежать домой перед работой. Тут по телефону проявился Митя, спросил, можем ли мы встретиться вечером. Вечером у Наташи планировался традиционный сбор труппы в театральной студии, и праздник организовывали родители: со мной и Бестужевым во главе. Я извинилась, попросила Митю перенести встречу на вторник. Но утром он уезжал к матери в Ярославль, а оттуда ночью сразу в аэропорт и Гонконг. Так мы и не увиделись.