Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 98 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

В этот момент я заметил, как она посмотрела на меня. В её глазах читалось неподдельное уважение. История с освобождением Лёвы оставила в её памяти неизгладимое впечатление.

И так, постепенно, перескакивая с одного на другое, я добрался до недавних событий. Упомянул вскользь о болезни Великой княгини Марии Борисовны, про покушение вообще вспоминать не стал. Потом рассказал про последний набег на татарскую деревню и взятие крепости Барая, про то, откуда взялось серебро на покупку железа и найм людей.

Когда я замолчал, в комнате повисла тишина и я снова наполнил её кубок. Алёна сделала большой глоток, и мне показалось, что вино и мой рассказ сделали своё дело: её плечи окончательно расслабились, она откинулась на спинку стула, глядя на меня уже не как на чужака, назначенного ей в мужья, а как на близкого человека.

Я накрыл её руку своей ладонью.

— А теперь расскажи о себе, — попросил я мягко.

Алёна удивлённо моргнула.

— О себе? — она растерянно улыбнулась. — Дмитрий, да что обо мне рассказывать? Даже не знаю с чего начать… — Она посмотрела на меня, словно ища подсказки. — Просто ты… ты столько видел, столько сделал. А я? Моя жизнь… она не была такой насыщенной, как у тебя. Стены терема, сад, да поездки в церковь.

— Начни с простого, — улыбнулся я, легонько сжав её пальцы. — Что ты любишь? Что умеешь? О чём мечтаешь, когда никто не видит?

Алёна ненадолго задумалась, глядя на пламя свечи.

— Ну… — начала она неуверенно. — Меня грамоте учили. Батюшка настоял, хоть матушка и ворчала, мол, девке это ни к чему, только ум смущать. А я люблю читать. Жития святых, летописи старые… Там про другие времена написано, про людей сильных.

— Умная жена — гордость мужа, — искренне похвалил я.

Она зарделась от похвалы, и продолжила уже смелее.

— Вышивать умею… Нас всех учат. Но… — она оглянулась на дверь, словно боясь, что её услышит мать, и заговорщически прошептала: — я это дело терпеть не могу! Сидишь часами, спина ноет, глаза слезятся, и тычешь иголкой в одну точку. Тоска смертная!

Я рассмеялся.

— Значит, не буду заставлять тебя рушники вышивать. Купим готовые.

— Правда? — её глаза блеснули озорством. — Ловлю на слове! А люблю я… Коней люблю. Знаешь, когда ветер в лицо бьёт, и ты летишь по полю, и кажется, что ещё чуть-чуть — и взлетишь? Помнишь, как мы на охоту ездили? Ты, я и Ярослав?

— Помню, — кивнул я. — Ты тогда держалась в седле не хуже брата.

— Это был один из лучших дней, — призналась она. — Свобода… Редко удаётся так выбраться. Обычно всё чинно, благородно, шагом… А хочется галопом!

Её лицо оживилось, и глаза засияли. Но вдруг её улыбка погасла.

— Я ведь… я ведь думала, что моя жизнь по-другому сложится, — тихо проговорила она, опуская взгляд на скатерть. — Пётр… Пётр Морозов… Сговаривали нас. Я думала, он достойный человек, а он… — Она запнулась, голос дрогнул. — Изменник, — чуть ли не выплюнула она. — Как можно было…

Я не дал ей договорить. Мягко, но при этом настойчиво, я сжал её ладонь.

— Тише, Алёна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

— Давай договоримся. Сегодня мы будем говорить только о нас. Только о хорошем. Не надо тащить сюда предателей и старые обиды. Им нет места в этой комнате. Есть только ты и я. И наше будущее.