Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 101 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Глафира вздохнула, опуская ведро на сруб.

— Да вернулся… Уже ближе к утру пришёл.

— Пьяный? — прямо спросил я.

— Ты же сам знаешь, Дмитрий, — она вытерла руки о передник. — Он что пьёт, что не пьёт. По нему никогда не сказать, что принял лишнего. Молчит, хмурится, только глаза тяжелые становятся. Лёг сразу, даже сапоги не стянул. Спит сейчас, как убитый.

— Ясно, — протянул я и тут же дополнил. — Ты не трогай его пока, пусть выспится. Но как откроет глаза, передай, что гости никуда не делись. Сегодня второй день, и он должен быть.

— Передам, — по-доброму улыбнулась Глафира. — Рассолу ему наварю, огуречного. Быстро на ноги встанет.

Я попрощался и побежал обратно к терему.

Когда я вернулся в спальню, Алёны там уже не было. Кровать была аккуратно заправлена, окна распахнуты настежь, пропуская утреннюю свежесть.

— «Шустрые, — подумал я про нянек. Всё-таки утащили невесту… тьфу ты… жену, марафет наводить».

Недолго думая, я подхватил полотенце, и вышел во двор, где ополоснулся колодезной водой, после чего вернулся в дом переодеваться.

Потом я прошел через горницу, где всё ещё витал запах вчерашнего пира, и оттуда вышел на кухню. Там, в дальнем углу, в прохладном погребце, у меня была припрятана особая ценность.

Бутылка вина. Купцы, продавшие мне её за бешеные деньги, божились, что это самое настоящее бургундское. Бутыль была пузатая, из темного стекла и запечатанная сургучом.

Я достал её, сдул пыль. Потом взял небольшую корзину, заранее сплетённую местным умельцем. На дно положил чистое полотенце, веточку калины с яркими, словно капли крови, ягодами, и пару тугих хлебных колосьев. Символ плодородия и достатка. Сверху аккуратно уложил бутылку.

Поймав в коридоре одну из служанок княжеской четы Бледных, я вручил ей корзину.

— Передай князю Андрею и княгине Ольге, — велел я. — Лично в руки. И скажи от зятя, с благодарностью за дочь.

Девка заглянула внутрь, увидела калину — знак девственности невесты, сохранённой до брачной ночи, и хлеб — знак принятой хозяйки. Служанка уважительно поклонилась, чуть не коснувшись лбом пола. Она прекрасно понимала, что значит сей подарок. Это было подтверждение чести их дочери и моего уважения к роду.

— Исполню, батюшка Дмитрий Григорьевич, сию же минуту! — пролепетала она и умчалась.

Батюшкой меня ещё не разу не называли, и я немного обалдел от такого обращения. Было немного забавно такое слышать от женщины ненамного старше меня самого.

Ближе к обеду терем начал оживать. Двор наполнился звуками: снова зазвенели ножи на кухне, слуги потащили из погребов новые бочонки с медами и винами. Народ, который, казалось, только разошелся под утро, начал потихоньку стекаться обратно. Кто-то еще держался за голову, мучаясь похмельем, а кто-то уже был готов продолжать веселье с новыми силами.

Во дворе уже развели огромный костёр. На вертеле шипел и истекал жиром свежезаколотый бычок, распространяя умопомрачительный аромат жареного мяса.

Я стоял на крыльце, наблюдая за этой суетой, когда дверь отворилась, и вышли Андрей Фёдорович Бледный и Андрей Васильевич Шуйский. Оба выглядели на удивление бодрыми, словно и не пили.

— О, зятёк! — громогласно приветствовал меня Бледный. Лицо его сияло довольством, видимо, корзинку с «бургундским» и калиной он уже получил. — А мы тебя потеряли!