Книга Рассвет русского царства. Книга 4, страница 56 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Глеб вздохнул и почесал переносицу.

— Я хотел, — признался он. — Как только понял, сразу хотел тебе весточку послать или сказать при встрече. Но отец запретил.

— Ратибор? — удивился я. — Почему?

— Потому что он мудрее нас с тобой, — ответил Глеб, и в его тоне прозвучало уважение к отцу. — Он сказал мне: «Не лезь, Глеб, в это дело. Никому от правды сейчас легче не станет».

Он подошёл ближе, понизив голос, словно нас могли услышать даже здесь, за воротами.

— Сам подумай, Дмитрий. Как церковь к этому отнесётся? Варлаам, хоть и свой человек, но игумен. А другие попы? Тебе-то, может, и ничего не будет, откупишься или покаешься. А Марьяне? Ты о ней подумал? Её же со свету сживут. Блудница, мужняя жена… Камни в спину полетят. А ребёнку каково расти будет с клеймом ублюдка? — Крыть было нечем. — Да и тебе самому, — продолжил Глеб, глядя на меня с прищуром, — сладко не будет. Ты только-только в дворяне выбился, Строгановым стал. Ещё не успел в новом звании укрепиться, как уже по чужим жёнам пошёл? Как думаешь, хорошо будет, если по всей Москве такие слухи поползут? Что новый дворянин, любимец Шуйского, чужих жён в кровати валяет?

Я слушал его доводы, и по идее он всё верно говорил.

Ненадолго я задержал на нём взгляд, на языке так и вертелась едкая фраза. Хотелось спросить: «А тебе, Глеб, каково? Тебе, валяющему в кровати саму Великую княгиню, жену Великого князя, не страшно? Твоя репутация не трещит?»

Слова уже готовы были сорваться с губ. Это был бы отличный удар, мгновенно сбивающий с него эту маску праведности. Я мог бы сказать, что видел их. Что знаю его тайну, которая куда страшнее моей маленькой интрижки с женой кожевника. Но я сцепил зубы… Так было поступать нельзя.

Мы в одной лодке. Мы были друзьями и, я надеюсь, что ими и остались. Но если я сейчас раскрою карты, если ткну его носом в его же грех, доверие рухнет.

— «Пусть думает, что его тайна в безопасности», — решил я.

Я глубоко вздохнул.

— Я понял, — произнёс я, кивнув. — Отец твой прав. Как всегда прав. Ради Марьяны, ради девочки… лучше молчать.

— Вот и славно, — сказал Глеб.

— Но одно я тебе скажу, Глеб, — я выпрямился, отлепляясь от стены. — Если ей… если им что-то понадобится. Еда, деньги, защита, лекарь… Сообщи мне. Сразу. Моя дочь не должна ни в чём нуждаться. Я не могу дать ей своё имя, но всё остальное я дать обязан.

Глеб по-дружески улыбнулся.

— Мог бы и не просить, — ответил он. — Она служит моей матери. Матушка в ней души не чает, помогает чем может. И с Анфисой Марьяна очень часто бывает у нас дома. Девчонка растёт на наших глазах, сытая, одетая, в тепле. Мы своих не бросаем, Дмитрий.

Мне стало тепло от этих слов. Несмотря на то, что сам Глеб ходил по лезвию ножа, наставляя рога самому Ивану III, в вопросах дружбы и чести он оставался сыном своего отца. Надёжным…

— Спасибо, Глеб, — я протянул ему руку. — Правда… спасибо тебе. И Ратибору передай мой поклон. За то, что присмотрели.

И он крепко пожал мою ладонь.

* * *

Сборы в обратный путь заняли три дня. Времени мы не теряли. Пока я раздавал Анне Тимофеевне последние инструкции по уходу за Шуйским (а список там был внушительный: от диеты до режима проветривания), мои люди готовили лошадей и припасы.

И наконец-то на рассвете четвертого дня мы выехали. Отряд наш поредел. В столицу, чтобы привезти Великому князю его долю с казанской добычи, отправлялось пятнадцать дружинников, а возвращалось девять. Шестеро остались лежать в сырой земле после той проклятой засады.