Книга Рассвет русского царства. Книга 8, страница 61 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Ну и что, удалось узнать? — спросил я.

Семён даже не обернулся.

— Да молчит пока, — с ленцой отозвался Семён. — Пытался я с ним по-хорошему, взывал к разуму, но он, видимо, только плохой язык понимает… язык татей.

Лёва, вставший у меня за плечом, вдруг подался вперед.

— А какой это язык? — спросил он. Вопрос прозвучал донельзя наигранно, словно он пытался подыграть отцу в этой психологической игре, но слегка перегнул с интонацией.

Семён наконец повернул голову и улыбнулся.

— Язык боли, сын мой, — ответил он и, перехватив кинжал, легонько похлопал лезвием по щеке Романа.

Я протянул руку и опустил ладонь на плечо Семёна, заставляя его отвести клинок.

— Подожди. Может, получится поговорить, составить разговор по-хорошему. Опять же, кричать будет… Да и, быть может, Рома сам хочет душу излить?

Роман с силой сплюнул на землю.

— А какой смысл? — прошипел Роман, вскидывая на меня полный ярости взгляд. — Так я хоть в боли, но поживу немного. А так ты меня по-любому на суку подвесишь. Терять-то нечего.

Я медленно опустился перед ним на корточки, выравнивая наши лица на один уровень.

— Ну, а ты о чём думал? — спросил я спокойным тоном. — О чём ты думал, когда решил меня убить? Я тебе плохого ничего не делал. Службой не обделял, кормил сытно.

Роман скривился, дернул головой и снова сплюнул, в этот раз метя мне под сапоги. Я же даже не шелохнулся.

— Понимаешь, в чём твоя проблема, Роман? — продолжил я, чуть понизив голос. — Как бы ты ни сопротивлялся, ни скалил зубы, ни переносил боль — ты всё равно сломаешься. Обязательно сломаешься. Все ломаются. И я бы сломался, — я позволил себе горькую усмешку, чтобы придать словам вес. — Если б меня грамотно пытали, я бы тоже запел. Или ты думаешь я какой-то железный и особенный?

Роман вздрогнул. Потом он зажмурился и отвернулся, отказываясь встречаться со мной взглядом.

Я глубоко вздохнул. И выпрямившись, окинул взглядом Семёна и Лёву.

— Ладно, давайте тащите его к костру, — скомандовал я, отворачиваясь от дерева.

Семён коротко кивнул двум дружинникам. Те молча, без церемоний подхватили Романа под мышки и поволокли по земле. Роман завыл, когда рваные края раны на плече пришли в движение.

Его бросили прямо у края углистой ямы. Семён подошел к костру, достал свой кинжал и молча сунул стальное лезвие прямо в самое сердце раскаленных, углей. Лёва, поняв задумку, последовал примеру отца. Прижигания, удары кулаками, выворачивание суставов… суровая обыденность допросов пятнадцатого века. Но я прекрасно знал, что физическое увечье работает вдвое эффективнее, если предварительно растоптать человека морально.

— Разденьте его вплоть до исподнего, — не оборачиваясь, бросил я.

— Зачем? — тут же непонимающе спросил Лёва.

Семён с силой толкнул сына в бок кулаком.

— Тебе господин дал приказ. Вот ты и делай. Выполняй его. Зачем задаёшь глупые вопросы?

Рядом с нами стояли дружинники из оцепления. И перед строем, в момент подавления мятежа, а именно так действия Романа и его подельника можно было трактовать, авторитет должен быть незыблем.

Дружинники действовали быстро. С Романа сорвали остатки кафтана, грубо стянули порты. Вскоре предатель лежал на земле абсолютно голый. Его колотила крупная дрожь, то ли от промозглого утреннего холода, то ли от осознания того, что сейчас произойдет.