Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 95 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я выслушал её до конца и спорить не стал.

Возражений у меня набралось много. Только видно было, что рано. Для такого разговора надо ещё расти лет десять… ей, мне, всему княжеству, и никакими словами эти десять лет не перескочишь. Мысли подобного рода не втолковывают за один вечер, их подкладывают помалу, по одной, как дрова в печь, чтобы горело ровно и не задохнулось.

Главное было в другом. Она не вспылила. Дослушала до конца и ответила, по существу, как отвечают равному.

(От авторов: единый суд для всех сословий — идея, до которой Европа доживёт лишь к концу XVIII века, а всерьёз воплотит и того позже. Судебник Ивана III 1497 года впервые свёл русское право в общий свод, но наказание в нём прямо зависело от чина: за одно и то же дело холопу полагалась смерть, а сыну боярскому — штраф и поручительство. Слова Дмитрия для XV века звучали не смело, а безумно.)

Я пересел к ней и обнял за поясницу. Мария не отстранилась, но и не повернулась, сидела и смотрела перед собой в стену.

У нас было время подумать о сказанном. И буду честен сам с собой — я прекрасно понимал, что даёт мне постель. Начав с ней спать, я получил ход к её решениям, и мысли в её голову теперь можно было заносить тихо, по одной, без свидетелей. Расчётливо спросите вы? ДА! Так и есть, я спорить не стану.

Меня можно было бы назвать корыстной сволочью… если бы не одно обстоятельство. Мария была мне дорога. По-настоящему, без всякой пользы. Мне нравилось, как она думает, как ругается, как старается в постели, и смотрит на меня. Она нравилась мне вся. А когда расчёт и сердце показывают в одну сторону, спорить с ними обоими глупо.

Она наконец повернула голову. Мы посмотрели друг другу в глаза, и я потянулся к её губам.

Дверь тихонько отворилась.

— Ой… — на пороге стояла Олена с полотенцами в охапке. — Простите меня, я думала, здесь никого нет.

И убралась так быстро, что полотенца едва не остались в воздухе.

Мария некоторое время смотрела на закрывшуюся дверь. Потом перевела взгляд на меня. Взгляд её при этом менялся медленно и не в лучшую сторону.

— Вот уж не думала, — сказала она, — что когда-нибудь стану делить мужа (в контексте — мужчину) со служанкой.

— Маша, не начинай этот разговор.

Я поцеловал её в кончик носа и добавил.

— Ибо носик твой тоже в пушку.

Про Глеба вслух можно было не говорить. Она поняла с полуслова, по тому, как дёрнулся уголок рта. Я ждал вспышки, готовился ловить руку… а она вместо этого опустила плечи и выдохнула.

— Я это помню, — тихо сказала она. — Каждый день помню, не беспокойся. И только это… это и то, что она моего сына из огня вынесла… не даёт мне протянуть к ТВОЕЙ Олене руки и отослать её в монастырь. В самый дальний, какой на карте сыщется.

Мне так и хотелось напомнить ей, о чём я тут распинался последний час. Про закон, который один для всех, и про наказания без вины. Случай был лучше не придумаешь… будто сам прямо в руки шёл.

Но я не стал этого делать.

Мы немного посидели молча. Ладонь моя так и лежала у неё на пояснице, и убирать её никто не требовал.

— Так что ты будешь делать с Митрием? — спросила она уже другим голосом, деловым.

Я недолго подумал.

— Оставь мне их. Всех троих… Ильдара и Ивана тоже.

— Зачем?

— Начнём с Митрия. Он хороший человек, Маша. Не в том смысле, что смирный… смирного я бы к своим детям на сто шагов не подпустил. Ты знаешь, кто он?