Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 93 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

К княгине я поднялся сразу, как только вышел из лекарской избы.

Она сидела у окна, за столиком с дорожными грамотами, водя чистым пером между строчками.

— Ива мне уже доложила, — сказала Мария вместо приветствия. — Сбивчиво и заступаясь за обоих разом. — Она усмехнулась. — Умная девочка, понимает, кто принимать решение в праве. — Отложив перо она продолжила. — Теперь я хочу услышать твоё видение событий, и с самого начала.

Присев напротив, я начал рассказ. Но не с сегодняшних событий, а со стрельбища, где подростки находились вчерашним вечером, и где Митрий веселил молодёжь. И где Ильдар приревновал Иву к нему. Потом про утро и про круг. Про оскорбление, хоть и правдивое… про «холопа вчерашнего». Себя я тоже не выгораживал… и поведал о том, как рявкнул на весь двор при страже, тем самым оспорив приказ Великого князя.

Мария выслушала молча. Ни разу не перебила, только щурилась, когда переключался от темы к теме.

— И в чём ты увидел беду? — спросила она, когда я замолчал. — Мальчишки подрались из-за девки. Обычное дело, у моего отца на дворе такое случалось каждую седмицу. Вели своему Митрию отвесить с десяток плетей, чтобы впредь помнил, на кого руку поднимает. И делу конец.

— Плетей, — недовольным тоном повторил я.

— Плетей, — подтвердила она и снова взялась за перо, показывая, что вопрос для неё решён. — Не на плаху же его тащить. Я же не зверь, Дмитрий.

— Он воин, Маша, а не холоп.

Перо опять легло на подставку.

— И что с того?

— А то, что воина секут за дело. За сон на карауле, за грабёж, за ослушание в бою. Митрий вышел на круг, куда его позвали. Позвали при людях, обозвав холопом. Не выйти он не мог, его бы после этого в дружине перестали за человека держать. А что Ильдар болен ревностью… в этом Митриевой вины нет. У Ильдара своя голова на плечах есть.

— Взять его велел мой сын, — голос Марии поднялся на полтона, — Великий князь. А ты перечил ему во дворе, при всех. Теперь хочешь, чтобы и я приказ Ивана в пыль растёрла? — Она сделал паузу. — Чтобы я попрала честь своего сына? Нет, Дмитрий, кто-то должен быть наказан. И Митрий подходит для этого лучше всех.

— Нет.

— Ты решил со мной спорить? Перечить моей воле?

Мне так и хотелось спросить: «А что, если так?». Прямо вот вертелось на языке. Но утром я уже наговорил лишнего при князе, и второй раз топтаться по границе между личным и государевым было нельзя.

Чтобы успокоиться, я сосчитал про себя до пяти и сел на лавку напротив.

— Маша, вот об этом я и говорю, — надо было менять тему. Так сказать, заговорить её.

— О чём — «об этом»?

— О том, что ты сейчас делаешь. Разбора не было. Вины за Митрием нет, а наказание уже назначено… десяток плетей, потому что так удобнее, и потому что один из драчунов дорог твоему сыну. — Я не стал упоминать, что Ильдар сын мурзы и племянник княгини Шуйской. Мне это было просто невыгодно. — Скажи мне, чем это отличается от боярского суда? Боярин у себя в вотчине так же машет рукой — этого выпороть, того простить. По настроению или по родству, не суть важна… просто по тому, кто ему с утра под руку попался.

Она выпрямилась. Медленно, как выпрямляется человек, которому за шиворот попал снег.

— Ты меня сейчас с кем сравнил, Дмитрий Григорьевич?

— С боярской вольницей, — глаза в глаза сказал я. — С той самой, которую мы с тобой третий год к ногтю прижимаем. Они ведь чем живут? Тем, что закон для них не писан. Что можно холопа запороть, соседскую межу перепахать, купца на дороге тряхнуть… и ничего не будет, потому что своя рука — владыка. А потом ты садишься у окна и назначаешь плети без суда. Одним словом, как они.