Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 30 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Смотреть на его работу было отдельным удовольствием. Он шёл вдоль раненых и сортировал на ходу. Инна уже стояла на коленях возле дружинника с разрубленным бедром и вязала жгут, отчитывая ученика за слабую закрутку.

Потом меня нашёл Фёдор. Глянул на плечо и показал на сани.

— В сани, Дмитрий Григорьевич.

Спорить я не собирался. Геройствовать со стрелой в груди бессмысленно и глупо.

Перед погрузкой я подозвал Митрия. Он подошёл и встал передо мной, как перед строем.

Его я ставил за старшего. Проговорил то, что, возможно, он и так знал: пленных держать связанными и врозь, рыцарей отдельно, под тройной охраной, глаз с них не спускать. Тюфяки, порох и всё железо собрать. Всех павших везти с почётом в Александрийск, после чего поимённо переписать. Послать гонца в Москву за Ратмиром. Его навыки мне понадобятся вскоре. Полсотни отправить по следам врагов, чтобы выяснить откуда те пришли, где стояли лагерем, сколько было лошадей.

Митрий слушал, не перебивая, и кивал на каждый пункт.

Меня уложили в сани рядом с Ивой. Напротив пристроили Богдана, он ворчал, что остался бы здесь, но при этом держался за посечённый бок. Олена села в изголовье, и последним, что я видел отъезжая, был Митрий посреди дороги: он уже показывал куда-то рукой, и люди двигались туда, куда он показал.

В Александрийск мы въехали малой колонной, вчетвером, на санях, да десяток верховых охраны.

Весь народ высыпал к воротам, до последнего человека. Мастеровые, бабы с детьми на руках, каменщики прямо с растворных корыт. Стояли вдоль дороги молча, и по лицам их ходил страх.

Я попробовал сесть в санях ровнее, чтобы не выглядеть покойником. Получилось, судя по лицам, не очень.

В доме Фёдор развернулся за минуты. Стол в горнице накрыли чистым холстом, ученики таскали кипяток, Инна раскладывала на рушнике инструменты, иглы, щипцы, кривые ножницы.

— У нас всё готово, Дмитрий Григорьевич, — сказал Фёдор, вымывая руки по локоть. — Рубаху срежем, дёргать не будем.

— Режь. Рубах у меня много, спина одна.

Мне дали кружку конопляной настойки, потом Инна подала палку, обмотанную холстиной, и я зажал её зубами.

Фёдор ощупал спину. Наконечник сидел под кожей у лопатки, бугром, дошёл почти до выхода. Я сам учил его на такой случай: не тащи назад через всю рану, дорежь и выведи наружу. Он и дорезал.

Больно было чудовищно, врать не буду. Но взвар и усталость сделали своё дело. Сознание отъехало куда-то в сторону, и я смотрел на операцию почти со стороны, как на чужую. Вот Фёдор ведёт нож коротким уверенным движением. Вот Инна разводит края раны и промакивает, не дожидаясь просьбы. Вот щипцы взяли наконечник, качнули, и он вышел вместе с обломком древка. Ржавый, зазубренный, с клоком моего полушубка на зазубрине. Вот рану промывают хлебным вином, и тут меня выдернуло обратно в тело, и палка в зубах хрустнула.

— АРХ! — зарычал я, потом тяжело дышал, стараясь стерпеть боль. Наконец-то стало легче, и кивнув Фёдору дал понять, чтобы продолжал. Потом он прочистил рану солевым раствором, и хорошо, что это сделал. Мусора с кровью вышло немало.

Что же до боли: о-о, её я хлебнул в полной мере!

Потом Фёдор начал шить. А в конце меня перевязали через плечо и грудь, и я минуту просто дышал. Ещё минут десять я приходил в себя.