Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 29 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— НАШИ-И-И!

Крик покатился по обозу, подхваченный десятком глоток. От дороги на Александрийск выворачивала конная лава. Сотни всадников в серебряной броне.

Я опустил арбалет. Ноги держали меня на честном слове и на остатках упрямства.

Передний всадник осадил коня в трёх шагах от меня.

— Прости, боярин. Как пальбу услыхали сразу подняли всех, да пока собрались…

— Вы вовремя, — оборвал я. — Живых вяжите, поле держите. Остальное потом.

Взглядом нашёл Богдана. Он стоял шагах в двадцати, весь в крови, своей и чужой вперемешку, и опирался на обломок копья, как на посох.

— Пленных не добивать! — крикнул я, и голос сорвался на середине. — Рыцарей особенно, если кто живой остался!

— Понял! — отозвался Богдан и тут же принялся орать это дальше по цепочке, своим страшным сотницким рыком, от которого шарахались даже свои.

Курмышцы разобрались с полем за пять минут, а может и того меньше.

Тех немцев, что побежали к лесу, догнали конями и «положили» на опушке. Тех, кто бросил оружие, сгоняли к обочине, вязали по рукам и ставили на колени рядами, лицом к дороге. Один попробовал дёрнуться с ножом, и это было последнее, что он успел сделать. Двух уцелевших латников выковыряли из брони, как раков из панциря, и связали отдельно, тройным узлом, под отдельный караул.

А я стоял посреди дороги и смотрел на то, во что превратились три версты до моего дома.

Разбитые сани. Конские туши в постромках. Тела вперемешку, наши и чужие. Чернели проплешины от гранат. У опушки остывали тюфяки, и от воздуха ещё тянуло кислым пороховым дымом. Кричали раненые, и по этим крикам, ходили люди с перевязками.

Мимо прошли двое дружинников, неся третьего на снятой с петель воротине от чьих-то саней. Тот держался рукой за перетянутое кушаком бедро и ругался. К слову, это добрый знак, молчащие раненые куда хуже ругающихся.

Барс стоял там же, где я его оставил, на трёх ногах, понурив голову. Я подошёл, взял его морду в ладонь. Он ткнулся мне в грудь горячими ноздрями и застонал… лошади умеют, кто слышал, тот знает. Я присел, осмотрел ногу: борозда от дроба через бедро, длинная и глубокая, но кость цела, и жила цела, кровь уже подсыхала коркой.

— Потом, брат, — сказал я ему. — Прости, сначала люди.

Подозвал парнишку из обозных, велел накрыть коня попоной и не давать ложиться. Совесть скреблась, но люди были важнее.

Иву я нашёл возле Ветра.

Конь ещё дышал. И с каждым выдохом на снег ложилась розовая пена. Три стрелы, пробитая грудь. Ива сидела рядом на снегу, и гладила его по храпу. Обратил внимание на повязку на шее, и уже позже узнал, что это постаралась Олена.

— Ива, ему больно, — сказал я.

Она подняла на меня глаза полные слёз, и всё поняла.

Подошёл Митрий. Я молча сделал ему знак, и он так же молча кивнул, наклонился и увёл её, полуобняв за плечи. Она не сопротивлялась, только когда поняла окончательно, что сейчас будет, зарыдала в голос, уткнувшись ему куда-то в ворот.

Я вытащил засапожник, опустился на колено и положил ладонь Ветру на тёплую шею.

— Спасибо, что вынес её из-под стрел, — сказал я ему.

Нож вошёл там, где шея встречается с черепом. Ветер вздрогнул всем телом, вытянулся и затих.

Вскоре из Александрийска подошли лёгкие сани, и с них ещё на ходу спрыгнул Фёдор, а за ним двое учеников с коробами и Инна. Как они успели собраться, я спрашивать не стал.