Книга Рассвет русского царства. Книга 14, страница 102 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Иван с Ильдаром переглянулись и просияли. Ещё бы, мать, судя по всему, сказала, что я их на охоту поведу. Вот только на какую, они ещё не знали.

В мечтах они уже представили праздник, а не жизнь.

Вот только знали бы они, что их ждёт. Шалаш их ждал. Котёл их ждал, копчёный снаружи и пустой внутри, пока сами не наполнят. Комары их ждали, персонально каждого.

— «Бугагашечки!» — так и посмеивался мой внутренний голос.

— И слушать Дмитрия Григорьевича, — продолжала Мария, — во всём. Как меня.

— Да, матушка, — отозвался Иван, глядя куда-то поверх блюда. Мысли его были уже далеко.

— Во всём, Иван. Что бы он ни велел.

— Да, матушка.

Чуть погодя, уже прощаясь и вставая из-за стола, она обронила это в третий раз, как бы между делом, поправляя сыну ворот: слушать, мол, как меня саму. Иван кивал. Ильдар кивал следом. Ни один из них так и не насторожился, не спросил себя, с чего это Великая княгиня трижды за вечер повторяет одно и то же, как поп на литургии. А ведь могли бы и догадаться.

— «Что я могу сказать. Глупые они ещё, — про себя усмехнулся я. — Но ничего, лес… место поучительное. Поумнеют».

Ночь прошла, как и положено.

За эти недели я неплохо изучил Марию. Она любила не только телом… она любила ушами. Стоило посреди ласк наклониться к её уху и спросить вполголоса: «Позволь своему воеводе сделать тебе приятно?» или «Позволено ли мне будет просить, княгиня?» — и всё. В глазах вспыхивал похотный блеск, дыхание сбивалось, а ногти впивались мне в плечи так, что наутро оставались следы. Великой княгине всея Руси нравилось, когда сила просит у неё дозволения. Что ж… от меня не убудет.

Но в последнюю ночь перед её отъездом я поменял правила.

Она снова расположилась у меня в ногах и поступательно двигала головой, когда я выждал момент, положил ладонь ей на затылок и сказал негромко:

— Великая княгиня, гляжу, хорошо усвоила своё место.

Смысл сказанного дошёл до неё не сразу. Ну а когда дошёл… она дёрнулась, собираясь подняться и высказать мне всё. Вот только я ей этого не позволил и надавил сильнее.

Ох, сколько злости было в поднятых на меня глазах. Гром, молния, плаха и четвертование… всё разом, одним взглядом.

Когда я наконец-то отпустил, она всю оставшуюся ночь выносила злость за мои слова. Вот только не словами, а действиями. Подушка улетела на пол в первые же минуты, за ней одеяло, и к рассвету мы оба еле дышали.

Перед тем как уйти к себе, я задержался у двери, и Маша тихо произнесла.

— Сына береги. Головой за него отвечаешь. И не только головой.

Я кивнул и закрыл дверь.

А с рассвета двор загудел.

Возки стояли гружёные ещё с вечера. Дружинные Марии Борисовны шли вдоль них и проверяли упряжь, конюхи выводили лошадей, а Дуня (служанка княгини) носилась с коробами и шипела на всякого, кто попадался ей под руку. Сама княгиня появилась на крыльце в дорожном летнике, свежая и собранная так, будто ночью её никто не тревожил и проспала она без просыпу часов десять кряду.

Держать лицо она умела, этого у неё не отнять. Мне до этого мастерства было, как до Китая раком.

— Дмитрий Григорьевич, — она чуть наклонила голову.

— Великая княгиня.

— Благодарствую за приём. Двор у тебя добрый, люди справные… гостить было в радость.

— Наш дом всегда открыт для тебя и Великого князя.