Книга Рассвет русского царства. Книга 15, страница 100 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Алексей — второй воевода, моя правая рука, при нём московские полки и всё, что придёт из Владимира и Костромы. Молодой Холмский — передовой полк, конница, разъезды, и при нём казанцы Кара-Булата, когда дойдём до Казани. Пять тысяч сабель, и от него мне нужно было знать, что впереди за два дня до того, как мы туда придём. Бельский — обоз и тыл, а это значило кухни, кузницы, порох, всё, что нельзя потерять, и сторожевой полк при этом. Ощера — склады. Владимир, Нижний, Курмыш, Казань. Хлеб, овёс, сено, соль. Ему в поход не идти, его дело завершалось в Казани, и он был этому, кажется, рад. Долматов — пешие полки, и при них кухни на марше.

Богдан — курмышские сотни, пушки, гуляй-города, которые я велел ставить на полозья.

Ратмир оставался в Кремле. Стража это стража, и когда я уйду с тридцатью тысячами на юг, Кремль должен оставаться в безопасности. Он это понимал и не спорил, только сжал челюсть.

К вечеру всё было расписано, и Ощера с дьяком переписали на чистый пергамент.

После военного совета мы немного передохнули, а когда вернулись в горницу на стол накрыли праздничный ужин. Гости у меня были высокие и следовало показать себя радушным хозяином.

Столы в горнице поставили буквой «П», как на свадьбах, и поставили посуду из зеленоватого стекла, из которого бояре пили впервые. Кувшины, кубки, чарки, плошки. Бельский, взяв кубок, повертел его, посмотрел на свет и спросил, сколько такой стоит в Москве. Я ответил, после чего он поставил кубок очень осторожно.

Подавали щи на говядине, с мозговой костью, каких зимой в походе не будет. Пироги с рыбой и с капустой, рыбу целиком — осетра с Волги, которого прислал Григорий из Курмыша. Жареного гуся. Мясо на углях, по моему рецепту, с луком и в сметане. Алексей, увидев его, засмеялся, вспомнив, как он и Олелькевич на охоте помогали мне жарить мясо на прутьях, и для красногословца немного преувеличил, сказав, что Великая княгиня сама резала лук.

Богдана и Ратмира я посадил за общий стол, по левую руку от себя, и никто их бояр мне и слова на этот счёт не сказал.

Разумеется, пили за Великого князя. За Великую княгиню предложил выпить Холмский-младший, конечно, никто против не был. Потом пили за Русь. За тех, кто погиб на Суре. К слову, Холмский пил мало и всё время смотрел на стекло в окнах, а потом спросил, можно ли ему такое в Москву, на отцовский двор, и я сказал, что можно. Долматов к третьему часу запел, и голос у него оказался неожиданно хороший. Пел он что-то старое, про Куликово поле, и все замолчали, да слушали.

Когда он допел, Холмский наклонился ко мне через стол.

— Дмитрий Григорьевич, — негромко сказал он. — Позволь спросить, раз уж мы не на совете.

— Спрашивай.

— Зачем тебе Сарай? Разбить их в поле… это я понимаю. Разбитая Орда лет десять не поднимется. Но город… там же ничего нет. Вал по колено, глина, мечети. Что ты там возьмёшь, кроме ханской казны, которую они и так вывезут, когда побегут?

— «Хороший вопрос», — поймал я себя на мысли. Я отпил из кубка и ответил ему так, как ответил бы старому Даниле Дмитриевичу.

— Степь, князь, живёт по знаку*. Сила там дело десятое. Двести лет тот, кто сидел в Сарае, был для ордынцев ханом, и бывало он был слабее любого своего мурзы. К слову, ярлык оттуда шёл, дань туда шла. Купцы там торговали. Сарай — это символ, и когда я разобью Муртазу в поле, а он уйдёт и сядет обратно в Сарай, то для степи ничего не изменится. Хан побит, бывает, но, если хан сидит в Сарае, значит, он правитель. Если же хана нет в Сарае, то он больше не может повелевать.