Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 74 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Я подумал и добавил.

— Как под Сурой сделаем, увековечим подвиг русского войска. Каждое имя будет высечено на камне.

По рядам прошло движение. Про памятник на Суре знали все, и то, что их павшие тоже лягут в камень, было для них важно.

— Четвёртое. Коней живых ловить. Ордынские кони теперь наши, и пусть каждый десяток отгонит своих к коновязям и сдаст по счёту. Битых не бросать. Тех, кто ещё дышит и не встанет, добивать сразу, нечего им мучиться. Туши разделывать, мясо к кухням. Шкуры отдельно. Мне тридцать тысяч человек кормить, а до Сарая не близко.

Сотник кивнул, но это было ещё не всё.

— Пятое. Стрелы. Болты собирать все, какие целые. Наши, ордынские, без разницы. Обозные сани поставить у городов, складывать в них. И щиты ободрать от стрел, пока не обмёрзли.

Я обернулся к четвёртому гуляй-городу, вернее к тому, что от него осталось.

— Обломки на дрова. К кухням и к лекарским саням. Там всю ночь будут кипятить воду, а дров в степи не растёт.

Сотник повторил всё за мной. Не слово в слово, но ничего не упустил.

— Работайте, — сказал я.

И вскоре пять тысяч пришли в движение.

Они разошлись по полю без суеты. Одни пошли к раненым, другие к мёртвым, третьи погнали коней.

Конница Хасана стояла в отдалении.

У них тоже были потери. Стояли они плотно, у самых оврагов, на месте, откуда пошли в удар, и не двигались. Ждали. Бунчук чёрный с зелёным был поднят снова, и белые тряпицы на левых руках были видны даже отсюда.

Хасан не ехал ко мне сам и не подпускал своих к нашим. Ждал, когда его позовут.

— Ратмир, — сказал я, когда сотник снова подошёл. — Пошли троих к Хасану. Скажи, воевода ждёт.

Вскоре я увидел, как трое курмышских доехали до его строя, как остановились в десяти шагах. Потом от строя отделился Хасан с двумя всадниками и поехал к нам.

Он остановился передо мной в пяти шагах. Слез с коня и поклонился.

Не в пояс, как холоп, но низко. Тем самым он признавал и показывал остальным, кто здесь старший.

Я подождал, пока он выпрямится.

— Ты выполнил уговор, — сказал я, — я выполню свой.

Он кивнул. Потом отвернулся и сплюнул на лёд.

— Муртаза и Шейх-Ахмед ушли.

— Я послал за ними княжича Бледного, — ответил я. — Уверен, он их привезёт.

Хасан молчал.

Я наклонился в седле, так, чтобы слышал только он.

— И лучше мёртвыми.

Он поднял на меня глаза. Потом снова кивнул, на этот раз медленнее, и по кивку я понял, что он и сам думал о том же.

— Твоих раненых подберут, — сказал я уже громко. — Отвези людей к оврагам, поставь стан. К вечеру пришлю мяса. Завтра будем говорить.

— Завтра, — повторил он, сел на коня и поехал к своим.

Я поехал обратно, к середине поля, по дороге осматривая, что творится вокруг.

Битых лошадей стаскивали с поля волоком. Волокли к кухням, где на льду уже стояли ряды туш, и обозные мужики разделывали их. Вспарывали брюхо, и из брюха валил пар, вываливались кишки. Снимали шкуру. Рубили на куски топорами, и сани уходили к котлам, где уже кипела вода.

Кровь на льду замерзала быстро. Мужики топтались по ней, и подошвы у них были красные, но никто… словно это была мелочь, не обращал внимания.

Я ехал дальше и слушал.

Кричали ордынцы.

Раненые, брошенные на льду, те, до кого ещё не дошли нижегородцы. Кричали по-своему, я понимал не все слова, но понимать было и не нужно. Так кричит человек от страха и понимающий свою неминуемую участь. Так кричит тот, кто просит воды, а потом перестаёт. Один сидел, прислонившись спиной к мёртвому коню, держал двумя руками собственный живот и кричал в небо…