Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 77 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Слава Богу всё закончилось хорошо.

Потом Ратмир добавил, что тело Шейха привезли и положили отдельно, под попону, у клети с Муртазой. Пусть брат смотрит.

— Хорошо, — сказал я. — Иди.

Ратмир ушёл. Я посидел ещё немного, потом надел кафтан и пошёл к себе.

В главном шатре уже начали без меня.

Пиром это назвать было нельзя, для пира нужны столы, которых у нас не было, и изысканные блюда, которых тоже не было. Но буржуйка гудела, на ней стоял котёл, и в котле варилось конское мясо, а на лавке лежал хлеб, солонина, лук, вяленая рыба и стояли кувшины с хмельным. Шуйский, Холмский-младший, Долматов, Оболенский, Кара-Булат с перевязанной рукой, рязанский князь Василий Иванович, с которым в скором времени мне нужно будет обсудить один немаловажный вопрос. Я его откладывал, пока военная компания против Большой орды не закончится. Но уже сейчас очевидно, что победа не за горами. По сути, Рязанское княжество теперь в окружении Великого Московского княжества. Совсем как Тверь когда-то. И родство у него очень серьёзное с главной ветвью Рюриковичей. Василий Иванович Рязанский приходился Ивану (третьему) троюродным братом. Их дедом был легендарный Дмитрий Донской! Но и это ещё не всё. Женат Рязанский был на младшей сестре Ивана (третьего).

В общем, надо было быть крайне аккуратным. И я пока только строил план будущего разговора. Хотя я был уверен, что Рязанский тоже понимает в какой ситуации находится. И хотелось бы понять, на каких условиях он согласится преклонить колено перед Великим Московским князем.

— Дмитрий, ты где витаешь? — окликнул меня Ярослав.

Он сидел у самой буржуйки, грея ноги и, подняв на меня глаза, улыбнулся.

Я подошёл и обнял его. Молча. Потом сел.

Алексей подал мне полный до краёв кубок. Я выпил до дна, не почувствовав вкуса, и отдал ему пустой.

— Потери? — спросил я.

Шуйский посмотрел на Долматова. Тот тут же достал из-за пазухи листок. Читал он медленно, сбиваясь на цифрах.

И вот что получалось. Убитыми — тысяча десять человек. Точнее пока не скажет, сотники ещё ходят по льду и смотрят в лица. Ранеными две тысячи с лишним. Кто из них выживет, никто не знает. Больше всего легло в середине, у Долматова, и у Шуйского в первом клине. Холмские потеряли меньше. Тверские и рязанцы, стоявшие во второй линии, отделались полусотнями.

— А у них? — спросил я.

— На льду насчитали одиннадцать тысяч, — ответил Долматов. — Считали тела без повязок. Может, больше. Под конями не всех видно.

— Пленных?

— Тысячи четыре. Гонят к яру. Кара-Булат своих поставил считать.

Мурза при произнесении его имени кивнул.

— Четыре тысячи и ещё сотни три, — сказал он. — Ушло в степь тысяч пять. Может, четыре. Ночью не разберёшь. Уходили в разные стороны, кто куда… но это уже не войско.

Я сложил в голове.

Всего по нашим подсчётам у братьев было двадцать тысяч. Одиннадцать погибли на льду. Четыре тысячи пленных. Пять разбежались по степи, и собрать их теперь мог только тот, у кого есть имя и деньги, и таким человеком в степи с сегодняшнего дня был Хасан.

Тысяча наших против одиннадцати их. Для войны, по нынешним реалиям, это была небывалая цифра.

Второй кубок я выпил медленнее.

А потом стало легче. Не мне, всем. Хмельное делало то, для чего его и придумали, и через час в шатре уже смеялись.