Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 71 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— БАХ-БАХ-БАХ-БАХ…

Первый ряд, второй ряд, третий. Они били не по бугру, а по льду, по тем, кто ещё пёр. Каждая волна, сходившая со склона, попадала под ядра раньше, чем добиралась до городов.

На правом крыле, у реки, Шейх-Ахмед повел свои тумены иначе. Хотя, честно, я хотел бы, чтобы он тоже увяз в центральной мясорубке. Там складывалось всё как нельзя лучше. Тем более, что полки Шуйского ещё не окропили вражеской кровью свои сабли.

Конные лучники Шейх-Ахмеда не ломанулись на подмогу. Они вышли на лёд у самой воды, и пошли по кругу, как ходили степняки всегда: подскакать, выпустить стрелу, уйти, и так снова и снова. Они кружили перед правым флангом, перед казанцами и московскими, и стрелы летели густо.

Прозвучал рог, и флажками был передан приказ, после чего Кара-Булат повёл своих.

Три тысячи казанцев вышли навстречу шейховым лучникам, и на льду, у самой воды, началось своё сражение, степное. Круг против круга. Стрела против стрелы. Казанцы стреляли с седла на скаку так же, как ордынцы.

Тогда я отдал ещё один приказ, и для привлечения внимания зазвучал горн. А следом сигнальщик передал приказ передовому полку Холмского.

Две с половиной тысячи лёгкой конницы сорвались с места у реки и пошли вдоль воды, мимо казанцев, мимо шейховых лучников, во фланг лаве, которая билась у гуляй-городов. Молодой Семён Холмский шёл впереди, в отцовском шлеме, и его было видно всем.

Они врезались во фланг и войско, которое смотрело на города, не успело повернуться.

Конная сшибка на льду не похожа на сшибку на земле. На земле конь упирается. На льду он скользит, и всадник это знает, потому бьёт не в грудь, а сбоку, по касательной, и уходит, и снова заходит. Холмские шли по касательной. Вдоль лавы, срезая её край, и кони ордынцев, повёрнутые боком, валились и увлекали за собой всадников.

— Не стой! — орал кто-то из холмских сотников. — Не стой, уходи, заходи! Кто встал, тот сдох!

И они не стояли.

А за Холмским пошёл Шуйский.

Восемь тысяч тяжёлых московских, строем, в три линии, и это уже был удар. Они пошли туда, где Холмский вскрыл вражеский строй, и вошли внутрь клином. Раздался чудовищный грохот сминаемой стали.

Я отличал Шуйского благодаря алому плащу, и видел, как он прёт вперёд, как вокруг него сомкнулись телохранители, как он пропал, вынырнул снова, и как за ним, по вскрытой бреши, идут московские сотни.

Но даже так центр врага держался.

Они дрались так, будто за спиной у каждого стояла его мечеть. Так прошёл час. Или два. Во время сражения время чувствуется иначе.

Хасан тем временем стоял на месте.

Я смотрел на овраги, туда, где стояли семь тысяч Хасановского войска. И они не шли на подмогу, как и не шли на Ярослава. В какой-то момент я увидел, как от ставки Муртазы к войскам Хасана прискакал всадник, и Хасан отправил две тысячи в центр.

Таким образом он избавился от тех, кому не доверял. По крайней мере я истолковал этот шаг именно так.

Ярослав стоял тоже. Тогда как основное войско проливало свою и чужую кровь.

Белый бунчук стоял на вершине бугра. И чёрный рядом с ним. Под ними, на вершине, сидели на конях двое, в окружении своих, и смотрели вниз… на резню, на то, как тает их лучшая конница. Муртаза и Шейх-Ахмед. Они стояли на вершине, потому что оттуда было видно всё.