Книга Рассвет русского царства. Книга 16, страница 14 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

Ростовский засопел, но не ответил.

Тогда заговорил архимандрит Троицкий.

— Владыко, — сказал он, — я тебя понял. И Строганова понимаю… он человек полезный, и Троице от него польза была, и я это помню. Но подумай вот о чём. Дозволишь ты это… а дальше? Сегодня лекарь режет. Завтра книжник захочет посмотреть, где у человека душа сидит. Послезавтра какой-нибудь боярский сын надумает узнать, чем баба от мужика внутри отличается, и скажет, что он тоже лекарь. Где ты черту проведёшь? И кто её будет держать, когда тебя не станет?

Вопрос был хороший. Варлаам его ждал.

— Черту проведём здесь и сейчас, — сказал он. — Соборно… и решение запишем. Но сперва дослушайте, потому что латиняне уже проводят рассечение тел, и нам не грех посмотреть.

Он видел, как при слове «латиняне» Коломенский поморщился, но продолжил.

— У латинян есть черта, за которую они не переходят. Первое, это осматривать тело можно всякое. Раны, язвы, опухоли, переломы, что снаружи. Смотреть, щупать, записывать увиденное. Это не рассечение, и в этом греха нет никакого, мы и сами так делаем, когда покойника обмываем. Второе. Рассекать можно только тех, кого казнили по суду. Татей, душегубов, изменников, поджигателей. Тех, кому и так не положено ни отпевания, ни погребения в освящённой земле. Тело такого человека уже отлучено судом, и то, что лекарь с ним сделает, ему не убавит и не прибавит. А после рассечения тело хоронят. Не бросают. Хоронят в землю, пусть и без чина. И третье: делается это не на площади и не при народе, а в закрытом месте, при учёных людях, и не ради зрелища.

Он обвёл всех взглядом.

— Вот их черта. И никто у них от этого не начал резать баб из любопытства. А лекари у них… не мне вам говорить. Наши князья греков выписывали да немцев, потому что своих не было. Строганов первый, у кого свои появились.

— Латиняне, — покачал головой Коломенский. — Неужто ты нам латинян в пример ставишь, владыко?

— Я вам в пример ставлю разум, который Господь дал всем, и латинянам тоже. Стекло муранское мы у них покупаем и не спрашиваем, какой веры стекольщик. Пушки Строганова они у нас покупали и тоже не спрашивали.

— Пушки не крестят.

— А людей, которых пушками спасли, крестят, — парировал Варлаам.

Спор пошёл по кругу. Ростовский стоял на своём: осквернение, и всё. Коломенский цеплялся за латинян. Троицкий молчал и думал. Суздальский за всё время сказал три слова: «Страшно это, владыко». И перекрестился. Чудовский не сказал ничего.

Один против пятерых. Варлаам понял это уже к концу первого часа.

Но понимал и другое. Никто из них не встал и не ушёл. Значит, дверь не заперта.

— Братия, — сказал он, когда голоса начали повторяться. — Предлагаю разойтись и подумать. Помолитесь. А к вечерне соберёмся снова.

Собрались через три часа.

И Варлаам с первых слов понял, что за эти три часа что-то сдвинулось. Не в его пользу… но и не против.

Первым заговорил Троицкий. Он сказал, что думал и молился, и что, пожалуй, в словах владыки есть резон. Что казнённых по суду, лишённых погребения, рассекать, наверное, можно… если строго только их, и под надзором Церкви. Но, добавил он, глядя Варлааму прямо в глаза, дело это новое и тяжёлое, и надзирать за ним ляжет на епархии. А Троица и без того несёт много.

Варлаам кивнул.