Книга Рассвет русского царства. Книга 17, страница 6 – Тимофей Грехов, Ник Тарасов

— Опять от меня что-то нужно, — ехидным тоном проворчал я.

— Не строй из себя глупца, — она не повысила голос, но каждое слово выговорила отдельно. — Слухи о тебе дошли и до нас. Про огонь, который рвёт конницу, и про горшки, которые бросают руками. Хан желает получить твои знания. А когда ты скажешь ему «нет», а ты скажешь… О, я много видела на своём веку, и видела воинов, похожих на тебя. И что-то мне подсказывает, что скоро ты окажешься в наших пыточных.

Я промолчал. Спорить с ней было незачем.

— Откуда ты? — спросил я.

— Синоп. Мой отец был кадий (судья). Он служил ещё старым бекам. Потом султан Мехмед взял город, отец стал никем, а я стала товаром. Меня доставили в Кафу, а потом сюда. — Она сказала это с призрением, и подняв взгляд. — Я достаточно тебе рассказала.

— Русский у тебя хороший.

— Невольницы. Купцы. Здесь много русских, боярин. Больше, чем ты думаешь. Половина из них в рабских ошейниках.

Она посмотрела на дверь, и у неё в лице снова что-то дрогнуло, спина ссутулилась, глаза ушли в пол. Маска снова появилась на её лице.

— Но я надеюсь, — сказала она прежним тихим голосом, — что сурский палач проявит мудрость и не будет злить многоуважаемого хана.

После чего поклонилась и вышла.

— «Вот тебе и мышка», — подумал я, глядя на дверь.

Лохань принесли четверо.

Дубовая, с железными обручами, и воду в неё таскали вёдрами шесть или семь раз, пока не набралось по пояс. От воды шёл пар. Слуги вышли, и тогда вошли три девушки.

Молодые, лет по восемнадцать-двадцать, босые, в простых холщовых рубахах до колен. Одна татарка, с косами и с круглым лицом. Вторая смуглая, с тонким носом, черкешенка, вроде бы. Третья светлая. Волосы под платком, и она смотрела в пол так, как смотрят наши женщины, когда в избу зашёл чужой.

Сначала я хотел их выгнать.

Потом сообразил, что я пленник и не знаю имею ли я тут право кого-то гнать. Да и что будет с ними, если я их выгоню? Здесь за ослушание могли выпороть, а могли и хуже.

А потом я подумал о хане.

Это он всё придумал. Меня провели на верёвке через город, а потом дали мне подушки и горячую воду. И завтра я буду помнить хорошее и плохое. Хан играл на несколько ходов вперёд, и со мной это, к слову, работало.

Черкешенка что-то сказала и потянула с меня халат.

Я дал… ну а что мне оставалось. Рубаху снимали через голову. Когда её тянули, плечо дёрнуло, я зашипел, а татарка ойкнула и стала стягивать её осторожнее, по рукаву. Потом штаны. Тут я упёрся.

— Швы, — сказал я и показал на бедро. — Не мочить. Понимаете? Су… вода. Нельзя.

Слово «су» я откуда-то помнил. Черкешенка глянула на повязку, кивнула и что-то объяснила остальным. Меня посадили на край лохани, левую ногу оставили снаружи, на табурете, и мыли всё остальное.

Мыли, если честно, здорово.

Мочалкой из какой-то травы, с мылом, которое пахло чем-то сладким. Спину, где я сам себя достать не мог. Татарка тёрла ноги. Черкешенка занималась плечом, очень аккуратно, вокруг раны, ни разу не задев. Светлая мыла руки и грудь.

Как бы я не пытался думать о другом, но тело отреагировало, как надо.

В общем, реакция была та, которую под водой особо не спрячешь. Татарка увидела первой и прыснула. За ней черкешенка. Светлая покраснела до ушей, но и у неё дёрнулись уголки губ.