Книга Восьмое министерство, страница 46 – Константин Набутовский

Нина быстро набрала привычный код, и машина мягко тронулась.

А я думал о том, каким окажется Архипов. Почему-то я был уверен, что представляю его верно.

Нина достала свою карточку.

— Баланс снова съехал, — сказала она тихо, глядя на неё. — На семь пунктов вниз.

— Это много?

— Достаточно, чтобы МИРА рекомендовала трёхдневный курс звуковой стабилизации.

— То есть?

— Специальные частоты, выравнивающие эмоциональный фон.

Я посмотрел на неё в зеркало.

— Отлично. Значит, у нас в команде уже есть человек с диагнозом «эмоциональная дисгармония».

— Очень смешно, — ответила она сухо.

Антон усмехнулся.

— Зато у меня всё в порядке. Почти.

— Почти?

— МИРА отметила «незначительную нервную возбудимость».

— Ну вот, хоть что-то живое, — весело сказал я. — Уже радует.

Они переглянулись. Я видел в зеркале, как у Нины дрогнули губы — что-то среднее между улыбкой и усталостью. А Антон сосредоточенно следил за дорогой, и я понял: ему сейчас просто страшно.

Ну а мне, наоборот, было спокойно. Странное чувство — будто я наконец-то вошёл в ритм. А когда входишь в привычное русло, внутри обычно становится тихо. Наверное, так себя чувствуют хирурги перед операцией: знаешь, что отступать уже нельзя. И поэтому просто успокаиваешься и сосредотачиваешься.

Машина свернула на один из главных проспектов — ровный, как скоростная автострада.

Город Эхо устроен просто — и в этом есть какая-то своя, жутковатая красота. От центра, где под сводом купола возвышается здание Совета Совести, расходятся широкие проспекты — как лучи от единого источника света. Между ними — кольца улиц, идеально ровные, словно кто-то чертил их циркулем, боясь отклониться хоть на градус. Каждое здание вписано в этот порядок, будто город строили не люди, а сама геометрия. Никаких случайных поворотов, никаких кривых переулков и тупиков. Даже дороги здесь подчинены гармонии.

Короче — Москва в мечтах геометра.

Мы остановились у высокого здания из серого стекла и стали. Так же, как и на всех зданиях в городе — только матовая табличка над входом: «Главное Управление Хранителей Совести».

— Пойдёмте, — сказала Нина, посмотрев на свою карточку. — Павел Игнатьевич ждёт.

Внутри всё выглядело так же, как и снаружи — ровно и строго. Ни очередей, ни охраны, ни секретарей. Просторный холл, мягкий свет, тишина. Шаги отдавались гулко, будто в здании никого нет.

— А где все? — спросил я.

— Здесь не бывает «все». Только те, кого позвали, — ответила Нина.

В конце длинного коридора — дверь без таблички.

Нина постучала:

— Павел Игнатьевич, можно?

— Заходите, — донеслось изнутри.

Комната размерами и убранством напоминала советские кабинеты партийных руководителей масштаба района: деревянные светлые панели, встроенные шкафы и ряды стульев вдоль стен. Тёмные тяжёлые шторы. Посередине — большой стол буквой «Т», с приставленными несколькими стульями. На столе одиноко лежала чёрная кожаная папка.

Архипов сидел прямо. Лицо сосредоточенное, спокойное. С тем выражением, которое бывает у людей, тщательно обдумывающих свои решения, за которые им самим же потом и нести всю ответственность. Короткие волосы аккуратно подстрижены, чуть тронутые сединой; глаза прищуренные — будто он всегда что-то прикидывает в уме. В нём угадывалось спокойствие, которое бывает у людей, привыкших полагаться не на слова, а на дела. В общем, человек, который не пользовался системой, а нёс её на себе. И, судя по возрасту, нёс давно.