Книга Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования, страница 91 – Вадим Мартовский

— А Борис Михайлович? — спросила Света.

Лидия не ответила сразу.

— Его ищут.

— «Ищут» — это что означает? — спросил Алексей.

— Это означает, что ему звонили в архив. Он не ответил.

Алексей посмотрел на часы, потом на закрытую дверь. Ему вдруг стало ясно, что всё это время он думал о Борисе неправильно. Не как о человеке, который решится на поступок, а как об архивисте, который обязательно найдёт способ остаться в пределах порядка.

Порядок оказался слишком маленьким для того, что происходило.

— Я пойду к нему, — сказал Алексей.

— Не надо, — ответила Лидия.

— Почему?

— Потому что если он действительно…

Она остановилась.

Если он действительно отправил архив. Если он действительно сделал то, что уже случилось. Если это именно он превратил всех их в участников чужой катастрофы — одних по справедливости, других попутно.

— Потому что вы ничего не измените, — закончила Лидия.

— Это никогда не было хорошим основанием не идти.

Лидия посмотрела на него. Потом чуть отступила от двери.

— Пять минут, — сказала она. — И не говорите ему ничего такого, что потом придётся объяснять в протоколе. Если конечно он тут.

Егор поднял руку.

— А если говорить исключительно то, что невозможно объяснить?

— Егор, оставайтесь здесь.

— Это почти дискриминация по типу личности.

Алексей вышел в коридор.

Институт уже успел превратиться в плохую версию самого себя. Люди стояли у кабинетов группками по трое, по четверо. При его появлении разговоры не прекращались мгновенно — наоборот, на долю секунды становились громче, а потом сворачивались. У кулера женщина из методологии говорила кому-то по телефону:

— Нет, я не могу сказать, что мы «наказывали за слова». Мы корректировали речевые практики в рамках профессиональной среды.

В ответ ей, видимо, сказали что-то неприятное, потому что она покраснела.

— Я тоже человек, между прочим, — сказала она и отключилась.

У лестницы стоял Максим. Он смотрел в телефон и не двигался.

— Ты чего здесь? — спросил Алексей.

Максим поднял экран.

Там был пост из городского канала. Скриншот его тренинга разошёлся уже в десятках пабликов. Под ним люди спорили, можно ли уволить сотрудника за слово «долбоеб», если учреждение официально исследует модели поведения, которые в обычной речи называют именно так.

Один комментарий набрал больше тысячи реакций:

«То есть если я называю начальника долбоебом — я токсичный. А если начальник собирает мои жалобы в профиль “сниженной адаптивности” — он аналитик?»

— У меня мама увидела, — сказал Максим.

— Что написала?

— «Ты правда там сидел?»

— И что ты ответил?

Максим пожал плечами.

— «Да».

— И?

— Пока ничего.

Алексей хотел сказать что-то полезное. Что Максим не принимал решений. Что он не создавал систему. Что человек иногда сидит на тренинге, кивает, а потом годами думает, почему не встал и не ушёл.

Но всё это звучало бы как оправдание. Причём не Максима, а самого Алексея.

— Она, наверное, переживает, — сказал он.

Максим усмехнулся.

— Конечно. У неё сын работает в институте, который боится слова «долбоеб», но не боится создать к нему приложение.

Алексей кивнул.

— Я иду к Борису Михайловичу.

— Он в архиве?

— Наверное.

— Передай… — Максим замолчал. — Нет. Ничего не передавай.

Он пошёл обратно к отделу, оставив Алексея в коридоре с ощущением, что у каждого теперь есть своя маленькая версия публичного позора.