Книга Энциклопедия Человеческого Д***изма. Без согласования, страница 87 – Вадим Мартовский

— Там есть протокол тренинга, — сказал Максим.

— Какого? — спросила Света.

— Моего.

Он нашёл файл быстрее остальных. Алексей увидел скриншот, который уже успели вытащить в отдельный пост.

Фрагмент протокола тренинга «Безопасная профессиональная коммуникация».

Участнику М. Селезнёву рекомендовано исключить из неформального речевого употребления обсценные и уничижительные обозначения, включая слово «долбоеб» и производные, как создающие ложную иллюзию понятности и препятствующие точной классификации наблюдаемых поведенческих моделей.

Ниже был второй фрагмент.

Использование бытовой обсценной номинации допускается исключительно в аналитических целях при цитировании внешней речи, без самостоятельного оценочного присвоения субъектам исследования.

В чате под скриншотом уже появился мем. На нём стоял лабораторный халат, а рядом — человек с огромной головой, в которой вместо мозга была табличка Excel. Подпись гласила:

«Называть нельзя. Исследовать можно».

Егор прочёл и сел.

— Быстро работают.

— Что именно смешного? — спросил Максим.

— Ничего. Это я по инерции.

Максим продолжал смотреть в телефон.

— Они выложили весь тренинг?

— Не весь, — сказал Игорь. — Фрагменты.

— Этого достаточно.

— Для чего?

Максим поднял глаза.

— Чтобы все поняли, что я сидел там и кивал.

Никто не ответил.

Алексей подумал, что именно в этом и была сила утечки: она не объясняла. Она выдёргивала куски и бросала их людям. Одни узнавали себя. Другие своё учреждение. Кто-то — знакомую фразу из районного чата. А кто-то — собственную глупость, сказанную на рабочей встрече, когда казалось, что она растворится в стенах института.

А потом приходило самое простое слово.

Долбоеб.

Не научное. Не точное. Не годное для методического письма. Зато такое короткое, что помещало в себя и злость, и облегчение, и желание наконец не разбираться в деталях.

В одном из каналов женщина написала:

То есть вы собирали наши жалобы, называли нас «источниками» и ещё запрещали сотрудникам произносить слово, которым сами всё это считали?

Ей ответили:

Они не нас считали. Они изучали долбоебизм как явление, просто боялись назвать.

Следом кто-то написал:

А может, они изучали не долбоебизм, а нас. И это гораздо хуже.

Алексей остановился на этой фразе.

Егор заглянул ему через плечо.

— Видно — не значит понятно, — сказал Алексей.

— Это ты сейчас про них или про нас?

— Про всех.

В кабинет вошла Лидия.

Она была без пальто, хотя на улице стоял мороз, и с мокрыми волосами у висков, будто спешила так, что не успела нормально высохнуть после душа. В руках у неё был планшет. На экране мигало сразу несколько уведомлений.

— Все телефоны убрали, — сказала она.

Егор поднял свой.

— Уже поздно. Он у нас в руках.

— Я не шучу.

— Я тоже.

— Егор.

Он положил телефон экраном вниз.

— Что происходит? — спросила Света.

— Вводится режим служебной проверки. Доступ к части систем ограничен. Все внешние коммуникации — только через пресс-службу. Никаких комментариев, перепостов, объяснений, даже если вас спрашивают знакомые.

— А если спрашивают, почему моя мать узнаёт себя в вашем анонимизированном кейсе? — спросила Света.

Лидия посмотрела на неё.

— Тогда вы говорите, что не можете комментировать материалы, происхождение и полнота которых не установлены.