Книга Крот Курской дуги, страница 89 – Денис Громов

— Вот и ты гляди, чтоб у тебя правильный страх был.

— А как отличить?

— А просто, — Панкратов надел пилотку. — Ежели боишься, что человек не готов, — иди учи. А ежели боишься сам себя — иди работай, покамест не пройдёт.

Он пошёл к деревне и уже отойдя обернулся:

— И вот ещё, Петя. Ты Соловьёва не забывай. Только не так, как ты его сейчас помнишь.

— А как?

Старшина не ответил.

Он повернулся и пошёл, и я его в тот день больше не видел.

Тетрадь я завёл в тот же вечер.

Выпросил у писаря — не за сахар, а просто так, потому что писарь про Гришу уже знал и молча выдал две.

Первую страницу я озаглавил: «Чего делать нельзя».

И написал первый пункт.

«1. Нельзя решать, что ты пройдёшь быстрее, чем можешь. Даже ежели ты за месяц ни разу не ошибся. Особенно ежели за месяц ни разу не ошибся».

Потом посидел и приписал ниже, мельче:

«9 июля. Соловьёв Григорий, 18 лет».

Второй пункт я записал через два дня, третий через неделю.

К концу войны в этой тетради было сто шестьдесят два пункта, и почти под каждым стояла фамилия.

* * *

Хоронили Гришу одиннадцатого, в общей могиле у деревни, вместе с шестью другими.

Панкратов сказал несколько слов. Я не сказал ничего, потому что не смог.

Тагир Юсупов, который за два месяца произнёс, наверное, слов пятьдесят, вдруг заговорил на своём языке — длинно, минуты полторы, — а потом перевёл:

— Хороший был. Молодой. Пел.

И, помолчав, прибавил:

— У нас говорят: кто поёт, тот дом строит. Даже если не строит.

Больше он в тот день ничего не сказал.

Прокудин плакал открыто, не стесняясь, как плачут пожилые деревенские мужики, — уперев руки в колени и раскачиваясь.

Хлыстов стоял с каменным лицом и не моргал.

Фрол и Кузьма держали пилотки в руках и глядели в землю.

Прохоров держал свою тетрадь и всё время поправлял очки.

Женя пришла из медсанбата и встала рядом со мной, и мы всю церемонию простояли молча, и один раз она взяла меня за руку — коротко, на три секунды, — и отпустила.

А после, когда все разошлись, осталась.

— Ковалёв, гляди на меня. Не в землю, а на меня.

Я поглядел.

— Полосу ты проверял и ты сказал, что чисто. Так?

— Так.

Женя помолчала.

— Ясно, — обронила она наконец. — Тогда слушай сюда.

Она встала передо мной, скрестив руки.

— Я за год перевязала двести человек. Может, больше, я не считала. Из них половина попала ко мне потому, что кто-то ошибся. Не немец — свой. Сержант не туда послал, старшина не то приказал, санитар не там подобрал.

— И что?

— И то, что я на них на всех гляжу и вижу одно: они себе этого не прощают, а работать всё равно надо, — она смотрела мне прямо в глаза. — Так вот, Ковалёв. Ты себе не прощай. Не надо. Ты только работай.

— Это как?

— А вот так, — отрезала она. — Двумя руками сразу. Одной не прощай, другой работай. Все так делают, кто выжил.

Она повернулась и пошла.

На пятом шаге обернулась.

— И вот ещё. Ты ко мне приходи.

— Зачем?

— Затем, что я тебе третий раз говорю, а ты третий раз спрашиваешь зачем, — обронила Женя и ушла.

* * *

Письмо я начал в тот же вечер.

Адрес я знал: Гриша сто раз при мне писал домой, в Курскую область, в деревню с названием, которое я запомнил с первого раза, потому что оно было смешное.

Диктовать Прохорову я не стал.

Я сел сам, взял ручку и стал писать своей — той самой, ломаной, с наклоном не в ту сторону, которая выдавала меня с головой и на которую мне в тот момент было совершенно плевать.