Книга Крот Курской дуги, страница 35 – Денис Громов

— Спасибо.

— Не за что. — Гриша посмотрел на меня с явной жалостью. — Петь, а ты и часы забыл?

— Забыл.

— Ох ты, беда какая, — вздохнул он и полез за ложкой. — Ты не серчай, но я тебе прямо скажу: тебя, видать, крепко приложило. Ты бы к Барсуковой сходил, что ль. Она бы тебе голову-то посмотрела.

Днём я впервые вышел на работу щуповым.

Не на боевую — Панкратов повёл меня на своё же майское поле, снимать две штуки, которые в мае поставили не туда и которые с тех пор мешали ездовым.

Ползли мы туда с полной серьёзностью, и первую я снял минут за двадцать.

А потом за мной наблюдало полвзвода — с бруствера, лёжа на локтях, как на трибуне.

— Гля, как он его держит.

— Как?

— Наклонно.

— Дык он его боком тычет!

— Тише вы, оглашенные, — донёсся сверху голос Гурьева. — Тише, дайте человеку работать. Витюха, отойди, ты ему свет заслоняешь.

— Дык светло же.

— А ты всё равно отойди.

Вторую я снимал сорок минут, потому что она просела за месяц и сидела глубже, чем должна.

Когда вылез, на бруствере уже никого не было — разошлись по работам, — а сидел один Панкратов и жевал травинку.

— Долго вторую брал, — заметил он.

— Ага, — кивнул я, ибо это было бесполезно отрицать.

— А почему? — спросил Панкратов.

— Просела. Пришлось руками обходить.

— Правильно, — резюмировал старшина. — Я, между прочим, думал, ты её быстрее возьмёшь. Обрадуешься, что первую снял, и полезешь.

Он выплюнул травинку.

— Не полез. Это, Ковалёв, хорошо. Это лучше всего остального, что я про тебя знаю.

* * *

Бабичеву я докладывал в семь утра, стоя перед его земляночным столом, сколоченным из снарядных ящиков.

Лейтенант не спал вторые сутки. У него дёргалось левое веко, и он всё время придерживал его пальцем, и от этого казалось, что он мне подмигивает, а я всё время сбивался.

— Проход сделан?

— Так точно.

— Разведка прошла?

— Так точно. С языком.

— Потери?

— Нет.

— Хорошо. — Он потянулся за карандашом. — Свободен.

— Товарищ лейтенант.

— Ну что ещё?

— Надо записать. Про мину на выходе.

Бабичев поднял голову.

— Зачем?

— Затем, что она там стоит и её кто-нибудь найдёт ногой. И затем, что она встала после нас, — значит, немец работает на нейтралке ночью и работает не как обычно.

— Ковалёв. — Он потёр глаза кулаками, как мальчишка. — Вот смотри сюда. Видишь? Это сводка. Мне её к восьми сдать. Мне в неё вписать нечего, потому что мы за ночь дали шестьдесят процентов плана. Шестьдесят. У меня во втором отделении за неделю четверо выбыли. У меня один миноискатель на роту, и тот не работает, потому что его в апреле уронили в воду, а починить некому.

Он бросил карандаш на стол.

— Куда я твою мину впишу? В какую графу? «Немец поставил мину»? Так он их каждую ночь по тысяче ставит, у него, знаешь, работа такая же, как у тебя.

— Не по тысяче, товарищ лейтенант. Одну. В одном конкретном месте. С расчётом на конкретных людей.

— С расчётом, — повторил Бабичев и вдруг посмотрел на меня внимательно, будто впервые. — Ты откуда такие слова знаешь?

— Какие?

— «С расчётом на конкретных людей». — Он поморщился. — Это не сапёрное слово, Ковалёв. Это штабное слово. Так у нас в училище говорили, и то не все.

Я промолчал.

Он смотрел на меня секунд пять, не мигая, и веко у него в это время не дёргалось ни разу.

Потом взял карандаш обратно и на клочке бумаги, сбоку от сводки, что-то черкнул.