Книга Панцирная пехота, страница 71 – Денис Громов

Он метит именно этот момент».

* * *

После Гнилиц были Ольховка, Забродье и хутор без названия у моста через речку Ясенку.

Три деревни за девять дней, и в каждой одно и то же.

В Ольховке - сорок два двора, уцелело девятнадцать. Немцы ушли в конце ноября, не жгли.

Мы сняли там четырнадцать штук и потеряли человека.

Молодого, из декабрьского пополнения, фамилия Шатохин. Он полез в подпол за хозяйку, которая попросила достать кринки, и полез сам, не дожидаясь проверки, потому что хозяйка стояла рядом и плакала.

Я его не успел окликнуть.

Верещак после этого сутки не разговаривал.

А на вторые подошёл ко мне и выговорил длинно, по-своему, с трудом подбирая русские слова:

— Товарищ старший сержант, вы им не давайте с людьми говорить.

— Кому не давать?

— Молодым, - пояснил он и поглядел в сторону. - Молодый прыйде, а там баба плаче. И вин полизе. Обовʼязково полизе.

Он помолчал.

— Вин же не мины боиться. Вин боиться, шо вона плаче.

Я потом вписал это в указания отдельным пунктом, четырнадцатым, и вписал почти его словами.

«Не допускать к разговору с местными жителями бойцов моложе двадцати лет и прослуживших менее трёх месяцев. Разговор ведёт старший группы».

Обоснование я приписал такое: «Проверено практикой. Молодой боец под просьбой женщины идёт в непроверенное помещение, не дожидаясь команды».

В Забродье мы никого не потеряли, зато нашли то, чего я не видел ни разу.

Заряд был поставлен в печь.

Не под печь и не за печь, а внутрь - в дымоход, за первым коленом, на кирпиче, замазанный тем же раствором и присыпанный сажей.

Найти его глазами было нельзя. Он открывался только на ощупь, и то если сунуть руку в дымоход по локоть, а туда никто не суёт.

Нашли мы его случайно.

Хозяйка, вернувшись, решила протопить и позвала нас проверить трубу - не потому, что боялась мины, а потому, что боялась, не завалилась ли кладка.

Я полез смотреть кладку.

И нащупал.

Мы его снимали четыре часа, разобрав полпечи, и хозяйка всё это время стояла во дворе и молчала, а когда мы вылезли, спросила только одно:

— Печь-то сложить обратно можно? - спросила она.

— Можно, - отозвался я. - Только не нами.

— А кем же тогда?

— Печника надо.

Она поглядела на разобранную кладку.

— Печник у нас был, - обронила она. - Фомин Пётр Ильич. Его в сорок втором свезли.

Я стоял в чужой избе, перед разобранной печью, и думал о Прокудине.

О сорокапятилетнем печнике из-под Ливен, который в июле плакал в песчаном карьере оттого, что двадцать восемь лет считал главным набить руку.

Он бы эту печь сложил за день.

Я в тот вечер написал ему письмо - на адрес двести тридцать пятого батальона, через Гурьева, потому что другого адреса у меня не было.

Написал коротко: жив, служу и что видел в Забродье печь, которую разобрал и не смог сложить обратно.

Ответ пришёл в феврале, и в нём Прокудин на полутора страницах объяснял мне, как складывать русскую печь.

С чертежом.

Он, судя по всему, воспринял моё письмо как просьбу о помощи и отнёсся к ней со всей серьёзностью.

Обо всём этом мы с Даниловым написали справку на одиннадцати страницах.

Она ушла двадцать четвёртого декабря и вернулась через девять дней - не ответом, а вызовом.

А между справкой и вызовом было ещё одно.

Двадцать девятого декабря нас с Верещаком послали на хутор у моста через Ясенку - три двора, из которых уцелел один, и в нём никто не жил.