Книга Панцирная пехота, страница 30 – Денис Громов

— И его засыпали?

— Засыпали. Землёй и камнями, доверху. Мы теперь на речку ходим, а до речки полторы версты.

Я слез с борта.

— Ковалёв, ты куда? - окликнул Ткаченко.

— Погоди минуту.

Я подошёл к бабе.

— Мать, вы его откапывать не пробовали? - насторожился я.

— Дык пробовали, - развела она руками. - Мужиков нету, - вздохнула она. - А мы вчетвером неделю копали и бросили. Он глубокий, там саженей шесть.

— И далеко успели?

— Аршина на два, не больше, - призналась она. - Земля-то мёрзлая не мёрзлая, а слежалась, и камни там, здоровые. Мы вчетвером неделю, а потом Дарья спину сорвала, и мы бросили.

Она поглядела на меня.

— А что?

Я поглядел на деревню - четыре двора и трубы.

— Мать, - выговорил я. - Вы туда больше не лазайте.

— Это отчего же?

— Оттого, что немцы колодцы просто так не засыпают, - объяснил я.

Она смотрела на меня, не понимая, и по лицу её было видно, что она уже прикидывает, не порченый ли я и не отойти ли подальше.

А я стоял и понимал совершенно отчётливо: колодец на всю деревню один, деревня без воды не живёт, и человек, который засыпал этот колодец, знал ровно две вещи.

Что его будут откапывать.

И что копать будут долго, потому что мужиков нет.

— Ткаченко! - окликнул я. - Пошли двоих к капитану Ляшко. Пусть доложит: в деревне засыпанный колодец, требуется проверка сапёрами.

— Дык мы ж уходим!

— Значит, пусть передаст по команде. Пусть оставят кого-нибудь из хозяйственной команды с запиской.

Я повернулся к бабе.

— Как деревня-то называется? - окликнул я.

— Малые Дворики, - отозвалась она. - Мы к Городищенскому сельсовету приписаны.

— Запомнил, мать. Малые Дворики.

Колонна тронулась через двадцать минут.

Я записал название в тетрадь - на последней странице, где у меня шли записи не по службе.

А ниже приписал:

«Он засыпал колодец, зная, что бабы станут откапывать.

Значит, он думает не про то, кто придёт с оружием.

Он думает про то, кто придёт с лопатой».

Про Малые Дворики я потом узнал в декабре, из письма.

Но об этом позже.

А в тот день мы прошли ещё сорок километров и к вечеру вышли к железной дороге.

Тут кончались Малые Дворики, кончался тыл и начиналось то, к чему нас везли.

Железная дорога была разрушена.

Не разбита бомбами - разрушена, методически, специальной машиной, которую немцы таскали за паровозом. Шпалы лежали переломанные точно посередине, все до одной, версту за верстой, а рельсы валялись рядом, изогнутые как проволока.

Колонна встала у переезда, пропуская встречный поток, и я слез размять ноги и прошёл вдоль полотна метров триста.

Триста метров - и ни одной целой шпалы.

Шум здесь был странный: на полотне работала команда, человек сорок, и они выдирали обломки ломами, и по всей насыпи стоял скрип и стук.

Работали в основном женщины.

Я постоял, поглядел, потом подошёл к пожилому мужчине в железнодорожной шинели, который что-то отмечал в тетради.

— Отец, а долго вам тут работы? - окликнул я.

Он поднял голову.

— До Гомеля, - уронил он.

— Это сколько вёрст?

— Двести с гаком, - прикинул он.

Я поглядел вдоль насыпи, где до горизонта тянулись переломанные шпалы.

— И все так?

— Все так, сынок, - подтвердил он. - Все двести с гаком.

Он захлопнул тетрадь.

— Оно, знаешь, обидно чего, - прибавил он. - Не то, что сломали. Ломать оно всякий дурак умеет. А то, что ломали с умом.