Книга Панцирная пехота, страница 23 – Денис Громов

— И я не сообразил, что «перед работой» и «на работе» - это теперь разные сутки.

Гурьянов долго на меня смотрел.

— Вот, - обронил он. - Вот теперь ты сказал.

Он поднялся.

— Приказом по батальону с сегодняшнего числа отстраняешься от командования взводом. Взвод примет ефрейтор Ткаченко, когда отлежится. Ты поступаешь в распоряжение начальника штаба батальона.

— Есть сдать взвод.

— Оружие сдавать не будешь, это не арест.

— Понял вас.

— Свободен, иди.

Я вышел.

Луконин догнал меня у сосны.

Он остановился передо мной - на голову выше, с двумя орденами, - и на лице у него не было ничего. Совсем ничего.

— Я вышел на семьдесят восьмой.

— Я знаю.

— Я всё сделал правильно.

— Я знаю, Луконин.

— Так какого... - он замолчал. Отвернулся. Постоял, глядя куда-то на бугор, где стоял дот номер два. - У меня третий. Третий за войну, кого я своим зарядом.

Он повернулся ко мне.

— Ты понимаешь, что я теперь буду про это думать? Всю жизнь. Хотя я всё сделал правильно.

— Понимаю, Луконин.

— Ни хрена ты не понимаешь.

Он пошёл прочь.

Прошёл шагов пять, остановился и вернулся.

— Ковалёв, ты давно в этом деле?

— С июня. Три месяца.

Луконин уставился на меня.

— Три месяца, - повторил он. - А до июня ты кем был?

— Никем. Ящики таскал.

Он постоял, разглядывая меня так, будто увидел впервые.

— И ты за три месяца дошёл до того, что вход щупаешь, покамест все мимо ходят? И четвёрку по номерам разложил?

— Выходит, дошёл.

Луконин потёр лоб ладонью.

— Знаешь, чего я не пойму? - произнес он. - Я не пойму, как у человека может быть три месяца стажа и при этом тридцать лет привычек.

Он поглядел на меня.

— У тебя, минёр, руки старые. Я это на второй день заметил, а сообразить не мог.

Я молчал.

— Ладно, - заключил Луконин. - Не хочешь - не говори. У нас тут половина чего-нибудь не говорит.

Он снова пошёл.

На на пятом шаге вновь обернулся

— Ковалёв. Ты вчера правильно проверял.

— Чего правильно?

— Вход. Ты правильно, что полез. У нас в июле под Спас-Деменском в таком же тамбуре сидело двенадцать кило, и мы его вскрывали двое суток.

Он сплюнул.

— Всё правильно, - обронил он. - Только не тогда.

В распоряжении начальника штаба батальона я пробыл девять суток.

Начальником штаба был капитан Ляшко - маленький, круглый, вечно потный человек лет сорока, который никогда не повышал голоса и никогда никому не смотрел в глаза.

Он принял меня в первый же день, поглядел куда-то поверх моего плеча и обронил:

— Ковалёв? Ага, - не поднял он глаз. - Ну, вы пока... - Он пошевелил пальцами. - Вы пока при мне.

— Какие будут указания, товарищ капитан? - уточнил я.

— Указания будут, - пообещал Ляшко и полистал бумаги на столе, явно не читая. - Указания будут. Вы пока не мешайте.

Так я и не мешал девять суток.

Практически это означало, что я таскал ящики, чинил полосу, дважды ездил на станцию за имуществом и один раз двое суток караулил склад с двумя новобранцами, которые всю ночь спрашивали меня, страшно ли на войне.

Я отвечал, что страшно.

Они мне верили, потому что у меня была медаль.

На третий день ко мне пришёл Луконин.

Пришёл на полосу, где я в тот час менял доску, встал рядом и минут пять молча смотрел, как я работаю.

— Тебе помочь? - предложил он. - Дай хоть гвозди подержу, а то ты их в зубах таскаешь.