Книга Панцирная пехота, страница 21 – Денис Громов

Помню, как сидел на бруствере и держал в руках нагрудник Ерохина - целый, чистый, без единой вмятины, и как ко мне подошёл санитар и попытался его забрать, а я не отдал.

Отдал через полчаса, старшине роты.

Тот принял его, повертел в руках, поглядел на просвет - зачем-то, будто там могла быть трещина, - и вздохнул.

— Целый нагрудник-то.

— Целый, ни вмятины.

— Оно, завсегда так, - обронил старшина, укладывая нагрудник в кузов. - Он от осколка держит, а осколок в него не попадает. Он в шею идёт или в лицо.

Он поправил ключи на поясе.

— Мы про это комбригу второй месяц пишем. Чтоб воротник какой сделали или подшлемник железный. А нам отвечают, что образец утверждён и менять не положено.

Он захлопнул борт.

— Ты руки-то разожми. У тебя костяшки белые.

Ерохина хоронили в тот же день, к вечеру, у подножия бугра, вместе с бойцом из первого батальона, который погиб накануне на другом доте.

Копали в три лопаты, в глине, и копали долго.

Гурьянов сказал четыре фразы - коротко, по-уставному, без единого лишнего слова.

Он, я потом узнал, говорил над каждым и говорил всегда одно и то же, слово в слово, потому что считал, что подбирать слова тут нечестно: у одного выйдет складнее, у другого хуже, а лежат они одинаково.

Столбик поставили сразу, ещё до того, как засыпали, - сколоченный из доски, с жестянкой от консервной банки, на которой чем-то острым были нацарапаны фамилия, инициалы и две даты.

Царапал старшина роты. У него это выходило быстро и ровно, и я потом сообразил, что он это делает не в первый раз и что жестянки у него, вероятно, заготовлены впрок.

Взвод стоял.

Я стоял с краю, потому что был уже не командир взвода, а никто, и место мне было с краю.

После, когда все разошлись, ко мне подошёл Ткаченко.

Он ещё качался после контузии и держался рукой за колесо полуторки.

— Товарищ старший сержант.

— Я тебе не товарищ старший сержант, - поправил я. - Я в распоряжении начштаба.

— Ну а как?

— Никак. Просто говори.

Он потоптался.

— Взвод просил вам передать.

— Что передать?

— Что взвод не считает, что вы виноваты.

Я поглядел на него.

Он стоял, держась за колесо, бледный, с обгорелой щекой и с новой ссадиной через лоб, и говорил явно заготовленное - не своё, а составленное сообща, у костра, пока я сидел на бруствере.

— Ткаченко, скажи взводу спасибо. И скажи, что они неправы.

Он моргнул.

— Дык мы ж...

— Я его послал за вешками по проверенной полосе, - обронил я. - Тьфу. Не так.

Я остановился, потому что сказал не то.

Никаких вешек тут не было, и полосы не было. Это было в июле, за шестьсот километров отсюда, и того мальчишку звали Гриша.

А этого звали Ваня.

— Я велел ему «назад», - выговорил я заново. - И я же его перед тем шесть дней учил, что «назад» - это идти, а не ползти. Он выполнил то, чему я его научил.

Ткаченко долго молчал.

— Так это ж правильно, - обронил он наконец. - В нагруднике не ползают.

— Правильно, не поспоришь.

— Так а как надо было?

И вот тут я не нашёл что ответить.

Потому что ответа не было. Ползти в нагруднике нельзя. Лежать под чужим зарядом нельзя. Оставаться на площадке после белого флажка нельзя.

Всё, что можно было сделать, надо было сделать за четырнадцать часов до этого.

— Никак не надо было, - обронил я. - Надо было вчера.

* * *