Книга Панцирная пехота, страница 16 – Денис Громов

Он пошёл к землянке и у двери обернулся:

— И вот ещё что. Ты своим про это не рассказывай.

— Про что?

— Про то, что нас на переправу берут не потому, что мы штурмовая, а потому, что мы плавать умеем, - сказал мне Гурьянов. - Оно, знаешь, правда, а от такой правды у людей руки опускаются, - добавил он. - Все, свободен.

Кобылинский узел стоял в двенадцати километрах от лагеря, на голом безлесном бугре, и первое, что я про него подумал, - до чего же неудачно он поставлен.

Через час мое мнение в корне поменялось.

Немцы держали тут высоту с февраля. Три дота по гребню, ходы сообщения между ними, два ряда проволоки, минные поля по скатам. В августе они ушли сами, без боя, когда фронт обошёл их севернее, - и ушли аккуратно, забрав всё, что можно унести, и оставив всё, что нельзя.

Бригаде его отдали под занятия.

Это, если вдуматься, было редкое везение. Тренироваться на макете и тренироваться на настоящем - вещи разные. На макете человек знает, что стенка сколочена из брёвен и что за ней ничего нет. А тут за амбразурой была темнота, и в темноте стоял чужой запах.

Мы приехали шестнадцатого, к обеду, на трёх полуторках.

Дорога шла по стерне, и всю дорогу справа тянулось поле, которое так и не убрали.

Рожь стояла осыпавшаяся, побуревшая, полёгшая от дождей, и по ней ходили грачи. Убирать было некому: деревня, к которой поле относилось, стояла в трёх километрах, и от нее осталось четыре двора.

Гладышев всю дорогу глядел на это поле и молчал, а под конец не выдержал:

— Пропадёт ведь хлеб.

— Уже пропала, - произнес Ткаченко.

— Дык её и сейчас можно, - не уступал Гладышев. - Она осыпалась, а зерно-то в земле лежит. Его собрать - и на муку.

— Кто собирать станет? - усомнился Ткаченко.

— Бабы бы собрали, - Гладышев не отрывался от борта. - У нас в деревне в тридцать шестом град побил, так мы после града неделю по полю ползали и собирали. По зёрнышку.

Он помолчал.

— Тут работы на две недели и на двадцать баб, - заключил он. - А хлеба выйдет дворов на десять до весны.

Никто ему не ответил.

А я подумал, что этот здоровенный молчаливый парень за всю дорогу сказал больше, чем за предыдущую неделю, и что сказал он про хлеб.

Пока разгружались, я обошёл дот номер два, который достался нашей роте.

Обошёл кругом, потом полез в ход сообщения, потом вылез и обошёл ещё раз.

— Ковалёв, ты чего кружишь? - не выдержал Ткаченко.

— Смотрю, как оно тут устроено.

— Дык он же наш уже месяц. Тут все ходили, тут вон и окурки лежат.

— Вижу окурки.

Я и правда их видел - целую россыпь у входа в ход сообщения, наших, из газеты, за месяц накопилось.

И это меня успокаивало ровно наполовину.

Потому что окурки лежали там, где люди курили, а курили они там, где им было удобно сидеть, а сидели они в трёх местах из тридцати.

* * *

Гурьянов собрал командиров взводов у входа в дот.

Стояли впятером: комбат, я, командир первого взвода лейтенант Сомов - недавно из училища, командир третьего сержант Мыкола Гнатюк, здоровенный и молчаливый, и Луконин, которого позвали, хотя он был из другого батальона.

— Слушать сюда, - распорядился Гурьянов. - Работаем с боевыми. Заряды настоящие, огонь настоящий, из станкового, с фланга, поверху. Кто не понял - переспросите сейчас, потом будет поздно.

Никто не переспросил.