Книга Панцирная пехота, страница 13 – Денис Громов

За первую неделю мне не задали ни одного вопроса, кроме тех, что задавал Ерохин.

А Ерохин задавал их потому, что был молодой и ещё не выучился молчать.

Перелом случился на четвёртый день, и случился он не от моих слов.

Мы отрабатывали стенку. Ткаченко подсаживал, второй номер - здоровенный парень по фамилии Черкас - лез наверх, и всё шло как надо, покамест Черкас не сорвался.

Сорвался он глупо: рука соскользнула по мокрой глине, и он ухнул вниз с высоты в человеческий рост, спиной, прямо на нагруднике.

Упал он плашмя.

И не встал.

Взвод замер. Я подбежал первым и увидел, что он дышит, но дышит плохо - коротко, часто, с присвистом.

— Не подымайте, - распорядился я. - Никто его не трогает.

— Дык надо ж... - растерялся кто-то.

— Не трогать. Черкас, ты меня слышишь?

Он моргнул.

— Пальцами на ногах пошевели, - велел я.

Он пошевелил, и я выдохнул.

— Теперь ремни, - распорядился я. Ткаченко, режь ремни на нагруднике. Не расстёгивай, а режь, у него грудь зажата.

Ткаченко достал нож.

Через полминуты нагрудник сняли, и Черкас задышал ровнее, и через пять минут сел, а через десять уже ругался.

Отделался он двумя треснувшими рёбрами и синяком во всю спину.

А вечером ко мне подошёл Ткаченко.

Подошёл сам, без вызова, и стоял, переминаясь.

— Товарищ старший сержант, разрешите спросить.

— Спрашивай.

— Вы откуда знали, что ремни резать?

— У него нагрудник при падении вверх съехал и в горло упёрся. Он не мог грудь расширить.

— Дык это ж... - начал Ткаченко и замолчал и потрогал свой шрам на брови.

— У нас в июле так один задохнулся, - выговорил он наконец. - Под Спас-Деменском. Мы его вытащили, а он уже. И никто не понял отчего, на нём же ни царапины.

Он поглядел на меня.

— Вы это где видели?

— Нигде не видел, - признал я. - Сообразил.

— Ага, вон оно как, - обронил Ткаченко.

И ушёл.

А наутро взвод стал задавать вопросы.

Не все и не сразу - трое или четверо. Но с того дня, когда я спрашивал, поняли ли, мне уже не отвечали «поняли», а переспрашивали.

Второе, что я сделал, заняло два дня и все прошло не так так, как я планировал из-за Луконина.

Он приходил к нам на занятия - не по службе, а сам, вставал в стороне и смотрел. Я знал зачем: посмотреть, как я буду позориться, и потом доложить Гурьянову, что я позорю взвод.

— Не понимаю, - признался он на второй день.

— Чего именно?

— Ну вот стенка. Первый подсаживает, второй лезет. Второй наверху подаёт руку первому. - Он показал ладонью. - Так?

— Так.

— Ну и всё. Чего тут назначать заранее?

— Кому он подаёт руку?

— Первому и подаёт.

— А если первый отстал?

Луконин подумал.

— Тогда тому, кто подошёл, - уступил он.

— Вот, - обронил я. - А чтобы понять, кто подошёл, ему надо развернуться, посмотреть вниз и найти глазами человека.

— Ну и что? - не уступал он. - Секунда.

— Шесть, - поправил я. - Я мерил четырнадцать раз, у меня записано: от четырёх до восьми, в среднем шесть.

Луконин посмотрел на меня, и что-то у него в лице поменялось.

— Ты с секундомером за нами ходил? - не поверил он. - Все четырнадцать раз?

— Все четырнадцать, - подтвердил я.

Он покачал головой.

— Ну ты и зануда, - обронил он, и в голосе у него не было ни насмешки, ни злости, а было что-то третье, чему я тогда не подобрал названия.

Я развернулся к взводу.