Книга Право сильного, страница 171 – Юлия Арниева

Было уже далеко за полночь, когда дверь тихонько скрипнула. В узкой полоске света из коридора показалась растрепанная голова, а следом в комнату осторожно вошел Эдмунд. Он был босиком, длинная ночная рубашка путалась у него в ногах, а за ним, сонно щурясь, следовал рыжий щенок.

— Миледи, вы не спите? — спросил Эдмунд шепотом.

— Нет, иди сюда.

Он подошел к кровати, но забираться не стал, глядя на меня из-под растрепанной челки.

— Мне страшно, — признался он. — В комнате темно, Пегги храпит, а мама…

Он замолчал, поглаживая щенка по спине. Я подождала, не торопя его, и спустя некоторое время Эдмунд заговорил снова:

— Когда карета падала, дедушка меня держал. Очень крепко. Я даже пошевелиться не мог. А маму никто не держал. — Он поднял на меня глаза. — Дедушка сказал, что маму положили рядом с бабушкой. Там тоже темно?

Я откинула одеяло, приглашая его забраться ко мне, и Эдмунд тотчас устроился рядом вместе со щенком. Прижался ко мне, уткнувшись лбом в плечо, а я обняла его и осторожно погладила по спине, чувствуя под ладонью худенькое тело сквозь тонкое полотно ночной рубашки.

— Там тихо и спокойно. И у твоей мамы больше ничего не болит. Она теперь рядом с папой, и я уверена, что они оба очень тебя любят. И всегда будут любить, даже если ты больше не можешь их увидеть.

Он немного помолчал, обдумывая мои слова, и прижался теснее.

— А мне можно остаться с вами? Только сегодня. Я не буду мешать.

— Конечно, можно. И завтра тоже, если захочешь.

Эдмунд глубоко вздохнул, но на выдохе вдруг всхлипнул и еще крепче вцепился в мой рукав. Я продолжала гладить его по волосам, пока он понемногу не успокоился, а вскоре почувствовала, как разжались его пальцы и он уснул, по-прежнему прижимаясь ко мне. Щенок тем временем перебрался к его ногам, устроился поверх одеяла и тоже засопел.

Я подтянула одеяло повыше, укрывая босые ноги Эдмунда, и осталась лежать рядом, слушая его сонное дыхание. Когда свеча догорела почти до половины, я осторожно высвободила руку, подложила Эдмунду вторую подушку и пересела в кресло у камина. Угли почти прогорели, и только в глубине еще вспыхивали и гасли красные искры. Я смотрела на них, пока они не начали расплываться, и не сразу поняла, что плачу. Беззвучно, чтобы не разбудить мальчика, прижимая к губам ладонь, как плакала в детстве, когда никто не должен был знать.

Когда на конюшенной башне пробило два, я накинула халат и спустилась к кухне, за которой находилась маленькая комната Дика. Он давно облюбовал ее для себя, предпочтя остальным помещениям дома из-за окна, выходившего во двор и на ворота конюшни.

Несмотря на поздний час, Дик не спал. При свете единственной свечи он сидел за столом в одной рубашке и старательно протирал тряпицей пистолет, хотя оружие и без того было совершенно чистым. При моем появлении он отложил его и поднялся.

— Миледи.

— Садись, Дик. И расскажи, что произошло.

Однако садиться он не стал, а вместо этого достал из ящика стола длинную светлую щепу и положил передо мной. Один ее край был гладким, с частыми мелкими бороздками от зубьев пилы, другой расщепился, оставив торчать тонкие древесные волокна.

— Это от главной балки старого моста, миледи. Ее подпилили снизу, со стороны воды, почти на две трети, а надпил замазали глиной, чтобы с берега не разглядеть. Пешего мост еще держал, телегу с сеном тоже выдержал бы, а вот под каретой сломался. — Дик говорил своим обычным голосом, хотя заметно медленнее, чем всегда. — Карету и упряжь мы с утра проверили, а мост нет. В деревне теперь говорят, что он сгнил и давно должен был рухнуть сам.