Книга Навсегда, твой Лукас, страница 56 – Гай Полиснер, Нора Рэлай Баскин

— Не то чтобы я думаю, что он может нас видеть, не совсем так, — говорил Джастин. — Просто я верю, что каким-то образом это возможно. Не глазами, нет, а как-то иначе. — Он стукнул кулаком себе в грудь, а потом взъерошил мне волосы. — И он знает, что мы оба будем в порядке.

Я мог только кивнуть в ответ, потому что слова мои застревали в горле из-за слёз.

— И что мы всегда будем заботиться о маме, — прибавил он.

На это я, понятное дело, тоже кивнул.

Мы шагаем по траве мимо летнего павильона, мимо беседки, где летом устраивают концерты, и обе резко останавливаемся, когда видим его — одинокое дерево, величественно раскинувшееся над ухоженным газоном.

Наталия толкает меня.

— Ну, иди, — говорит она.

Толкает как следует, обеими руками в спину. Я чуть спотыкаюсь, но иду, глядя прямо перед собой.

Это наверняка то самое дерево, о котором говорил нам мистер Картер. Он сказал, что его ствол расходится надвое двумя огромными изогнутыми ветками, и ещё сказал, что в самом центре есть дырка от сучка, который сморщенная серая кора превратила в китовый глаз. Очень похоже.

Значит, дерево то самое.

Оно полностью соответствует описанию, но сейчас, стоя здесь, я замечаю кое-что ещё.

Может, я схожу с ума?

Я вижу сердце.

Всё это огромное дерево, стоящее посреди газона на самом виду, с такого расстояния выглядит точь-в-точь как огромное сердце.

Честное слово, я не придумываю.

Я оборачиваюсь и смотрю назад, потому что Наталия не идёт следом. Она стоит на месте, смотрит на меня и кивает. Я подхожу ближе, вплотную к дереву, и вижу дырку в коре на месте выпавшего сучка.

Она смотрит на меня глазом старого кита.

Где только не бывает дыр — и в земле, и в оградах, и те, которые ты делаешь сам, и те, в которые ни в коем случае нельзя совать руки вслепую. Но Лукаса ничто никогда не останавливало.

— Не думаю, что это хорошая идея.

Мы оба сидим на корточках, наклонившись к земле так, что наши колени оказываются на уровне плеч. Всё для того, чтобы лучше видеть.

Дыра ровная, круглая, с полфута шириной, и уходит в песок так глубоко, что дна совсем не видно. Лукас уже потыкал в неё прутиком. Я помню, что дело было зимой. На пляже холодно, песок сырой и плотный, а ледяной ветер злой и колкий, будто швыряет в нас мелкими камешками.

— Что это? — спрашиваю я.

— Не знаю. Но думаю, что там внутри что-то есть.

— Наверняка, — говорю я.

В тот день моя мама вывела нас на пляж, но мы, конечно, не должны были уходить так далеко, по другую сторону дамбы — огромной каменной стены, которая не даёт всему нашему городу сползти в море.

Лукас отбрасывает прутик: «Сейчас выясним».

Он медленно засовывает в дыру руку — сначала только пальцы, а потом до запястья. Потом наклоняется всем телом ниже к песку, и вскоре его рука исчезает в дыре по локоть. Он что-то щупает там и, не вынимая руки, поднимает глаза на меня.

— Я что-то чувствую, — говорит он.

— Осторожнее, — шепчу я.

— Нет, точно, там что-то есть.

Я уже не в силах сдерживать страх, но и любопытство тоже. Помощи от меня немного, я только и делаю, что твержу: «Осторожнее. Ну, что там? Что там такое? Осторожнее», снова и снова.

В каком мы тогда были классе?

В четвёртом?

Или в пятом?

Внезапно лицо Лукаса искажается. Глаза вылезают на лоб, рот кривится, и он издаёт придушенный вопль. Рука его по-прежнему наполовину погружена в дыру, а тело вдруг начинает извиваться, ноги молотят по песку.