Книга Смерть в его глазах, страница 89 – Ульяна Соболева

Я вернулась к стеклу. Тая держала Марка за плечи, успокаивала, хотя сама плакала. Я написала: «СМОТРИ НА МЕНЯ». Марк поднял глаза.

«ДЫШИ СО МНОЙ».

Я медленно вдохнула и показала ладонью, как воздух наполняет грудь. Сын повторил. Первый вдох сорвался. Второй оказался глубже. Тая стала дышать вместе с нами. Потом незнакомая девочка у стены. Потом мальчик на диване проснулся и тоже начал копировать движение, не понимая, кто я, но цепляясь за ритм, который обещал хоть какую-то безопасность. Вдох. Выдох.

Я улыбалась сквозь слёзы, целовала пальцы, писала, что они сильные, что я рядом, что всё закончится. Я не знала, правда ли это. Но матери иногда приходится строить детям мост из слов, даже если другой берег ещё горит.

— Мама, у тебя совсем нет голоса? — спросила Тая.

Я покачала головой.

— Больно?

Снова покачала. Солгала. Боль жила во мне постоянно, но сейчас не принадлежала телу.

— Она вернётся? — спросил Марк.

Я написала: «ОБЯЗАТЕЛЬНО».

— Ты всегда говоришь «обязательно», когда не уверена, — прошептала Тая.

Я рассмеялась без звука и заплакала ещё сильнее. Она помнила. Моя девочка всё ещё помнила наши маленькие семейные коды, интонации, привычки — всё то, что Лис не сумел вытравить анализами и ложью.

Марк вдруг посмотрел за моё плечо. Его лицо стало таким открытым, что я не сразу поняла причину.

— Папа?

Максим вздрогнул. Не заметно для других. Но я увидела, как напряглись плечи, как пальцы на ремне автомата сжались до белых костяшек, как на одно страшное мгновение из его глаз исчез холод. Марк подбежал ближе к стеклу.

— Папа, ты пришёл за нами?

Максим смотрел на сына так, будто ребёнок выстрелил ему прямо в грудь. Вчера он сомневался в крови младших детей, позволил чужой бумаге превратить любовь в улику, а сейчас перед ним стоял мальчик, которому не требовалось ни анализа, ни печати на бланке. Марк увидел его — жестокого, чужого, в чёрной форме — и всё равно назвал папой.

— Почему ты не заходишь? — спросил сын.

Максим сделал шаг назад. Тая тоже подошла к стеклу. В её взгляде не было доверия. Только надежда, которую она ненавидела за собственную слабость.

— Ты нас заберёшь?

Он открыл рот, но не ответил. Максим стоял слишком прямо, будто позвоночник заменили раскалённым прутом. Дыхание стало тяжёлым, на виске забилась жила. Он перевёл взгляд с Марка на Таю, потом на меня и на мгновение закрыл глаза. По этой паузе я поняла: он слышал не только вопрос сына. Лис годами приучал его видеть в этих детях чужих, а теперь любой ответ бил по живым. Сказать «да» значило признать связь, «нет» — при них же сделать детскую боль ещё одним оружием.

— Максим, — тихо позвал врач.

Он развернулся и ушёл. Марк ударил ладонью по стеклу.

— Папа!

Максим не остановился. Дверь закрылась за ним с металлическим грохотом. Сын смотрел вслед, и я увидела, как на его лице рушится ожидание. Такой боли нельзя позволять поселиться в ребёнке. Она потом растёт вместе с ним, учится говорить его голосом и однажды убеждает, что любовь всегда уходит, когда ты зовёшь её по имени. Я заслонила собой пустой коридор, чтобы Марк видел только меня. Написала: «ОН ВЕРНЁТСЯ».

— Ты уверена? — спросила Тая.

Я прижала ладонь к стеклу. Нет. Я ни в чём не была уверена. Но кивнула.

Нам дали ещё десять минут. Я узнала, когда дети ели, где спали, кто их вёз, какие препараты давали. Тая отвечала подробно и даже перечислила надписи на двух ампулах. Марк молчал и время от времени смотрел на дверь, через которую ушёл отец. Когда связь отключили, люди Максима предложили мне встать и не трогали, пока я сама не убрала ладонь от стекла. Я обернулась ещё раз. Тая прижимала к груди мой лист «Я ВАС НЕ БРОСИЛА». Марк стоял рядом и повторял губами один вопрос: «Папа вернётся?»