Книга Смерть в его глазах, страница 86 – Ульяна Соболева

— Кто находится за дверью? — спросил он.

— Несовершеннолетние из семей задержанных. Их вывезли перед зачисткой объектов Вороновых.

— Имена.

— В реестре.

— Тогда открывай реестр.

Мужчина побледнел.

— Система доступна только начальнику медицинского сектора.

Максим поднёс свой командирский жетон к сканеру у двери. Красный индикатор показал, что его допуск ниже третьего уровня. Он включил регистратор на груди и повторил приказ начальнику сектора, требуя письменный отказ.

— Либо вы открываете сектор, либо прямо сейчас на камеру называете каждого ребёнка за этой дверью и того, кто запретил мне вход.

Замок щёлкнул через несколько секунд. За дверью оказался ещё один коридор — белый, стерильный, пахнущий хлоркой, лекарствами и страхом. По обе стороны тянулись комнаты с армированным стеклом вместо стен. В некоторых лежали взрослые, подключённые к капельницам. В других стояли пустые кровати с ремнями. В самом конце, за матовым стеклом, мелькнула маленькая тень. Я пошла быстрее.

— Дарина, стой.

Не остановилась.

— Я не повторяю дважды.

Я повернулась на ходу и показала на горло. Ложь. Он повторял приказы, обвинения и угрозы столько раз, сколько требовалось, чтобы заглушить собственное сомнение.

В комнате за стеклом сидели четверо детей. Двух я не знала. Третий мальчик спал, свернувшись на пластиковом диване и обняв собственные колени. А возле окна стояла Тая. Моя девочка.

Тринадцатилетняя Тая была в слишком большой серой футболке, босая, с распущенными светлыми волосами, которые спутались вокруг лица. Старый шрам на боку давно зажил и лишь иногда тянул после долгих переходов. Дочь всегда казалась сотканной из солнечного света и упрямства, но теперь кожа была такой бледной, что под ней проступали синие жилки. Она смотрела на дверь взрослыми глазами человека, которому уже объяснили: плакать бесполезно.

Рядом с ней на полу сидел пятилетний Марк. Тёмные волосы падали на лоб, под левым глазом желтел синяк. Он прижимал к груди куртку сестры, словно эта тонкая ткань могла защитить его от взрослых. Я ударилась ладонями о стекло. Тая вздрогнула.

Несколько секунд она смотрела на меня, не узнавая. Или боясь узнать и снова потерять. Я видела, как она ищет подвох и не позволяет надежде приблизиться слишком быстро. Потом её губы беззвучно сложились:

— Мама?

Колени подломились, и я медленно опустилась на пол, одной ладонью упираясь в стекло, другой защищая живот. Слёзы хлынули сразу — горячие, тяжёлые, такие яростные, что меня выворачивало до судорог. Я открыла рот, пытаясь позвать дочь, но звук так и не вышел; дыхание сбилось от паники. Максим встал рядом, готовый поддержать, но не коснулся без моего знака. Тая бросилась ко мне.

Она ударилась ладонями о стекло с другой стороны и закричала. Я не слышала слов через изоляцию, но читала их по губам: мама, мама, мама. Каждое повторение ломало кость. Каждое напоминало, сколько ночей она засыпала без меня, сколько раз её страх никто не назвал глупым и не прогнал поцелуем, сколько боли дети успели научиться скрывать, пока взрослые воевали за право владеть их судьбами.

Марк поднял голову. Увидел меня и замер. Он всегда был осторожнее сестры, не верил счастью с первого взгляда. Но потом отбросил куртку, подбежал к стеклу и прижался к нему всем телом.