Книга Смерть в его глазах, страница 80 – Ульяна Соболева

— Уберите слово «добровольного», — сказал я.

Руководитель поднял глаза, не понимая, почему меня беспокоит одно прилагательное среди целой подготовленной лжи.

— Она может отказаться говорить. Или вообще не сможет.

— Поэтому рядом будет пустое кресло. Камеры не выключать, даже если Воронов уйдёт с отметки или потребует прекратить эфир. Основной звук задержать на двенадцать секунд, сырой поток писать отдельно. Медика оставить за декорацией, но в кадр не тянуть.

Он зачеркнул слово и развернул схему. Центральная метка предназначалась Максиму, справа стояло кресло для Дарины, слева — стол с красной папкой. Я передвинул папку ближе к краю, туда, где её можно было схватить или сбросить на пол одним движением. Любой режиссёр любит симметрию; мне требовалось пространство для ошибки.

— А если командир не прочитает утверждённый текст? — спросил руководитель.

— Не помогайте ему. Не закрывайте кадр заставкой и не запускайте музыку. Пусть зрители услышат паузу.

После его ухода я открыл свежую папку и положил внутрь две фотографии одинакового формата. На первой Максим ещё до плена сидел рядом с двенадцатилетним Яковом, удерживая ладонь у него на затылке. На второй подросший Яков смотрел на отца через комнату допросов, и кровь темнела на вороте рубашки. Под снимками лежала копия акта на оружие; строку получателя я оставил пустой.

Из коридора пришёл снимок ячейки девять. Серый кейс стоял за металлической сеткой, пломба была цела. Я подтвердил приём и приказал сменить код комнаты перед рассветом. Новый код должны были получить двое: начальник студийной охраны и человек, который вёл Якова по делу лаборатории. Ни одному я не сообщил имени второго.

Потом погасил свет и ещё несколько секунд смотрел на белый прямоугольник пустого кресла в схеме. К утру сцена будет собрана. Дальше останется увидеть, кто первым нарушит мою разметку.

Глава 16

Приказ о переезде принесли на рассвете, хотя в этом доме давно не существовало ни утра, ни ночи — только белый свет под потолком, от которого болели глаза, и шаги за дверью, по которым я научилась угадывать чужие решения раньше, чем они входили в мою комнату.

Сначала загремели засовы. Потом вошли двое в чёрной форме и бросили на кровать мягкий свитер, свободные брюки с эластичной вставкой и ботинки без шнурков. Один не посмотрел на меня вовсе. Второй задержал взгляд на моих губах, будто ждал, что я попробую заговорить, и криво усмехнулся. Я проглотила спазм и не дала ему увидеть панику.

— Наряжайся. Господин Воронов решил взять любимую вещь с собой.

Слово «вещь» не задело. Когда унижений становится слишком много, они перестают быть ножами и превращаются в тупые камни, которыми тебя методично заваливают, пока ты не забываешь, как выглядело небо. Я подняла свитер, показала на дверь и вопросительно вскинула брови.

— Стесняется, — хмыкнул он. — После всего, что здесь происходило.

Я посмотрела ему прямо в лицо и медленно провела пальцем поперёк своей шеи. Улыбка исчезла. Мужчина первым отвёл глаза, а я подумала, что даже без голоса ещё могу заставить кого-то услышать обещание.

Они вышли. Переодевалась я медленно, пряча дрожь в спокойных движениях. Свитер был достаточно свободным, чтобы не давить на живот. Через минуту пришла врач: измерила давление, прослушала сердцебиение дочери, проверила тонус и спросила о боли, воде и движениях ребёнка. В заключении написала: шестой месяц, анемия, последствия обезвоживания и стресса; переезд допустим только в машине с медиком, водой и возможностью немедленно остановиться. За её плечом охранник нетерпеливо смотрел на часы, но она заставила его подписать копию. В кармане старых брюк остался сложенный вчетверо клочок бумаги с ночной правдой: Яков — твой сын. Тая и Марк — тоже твои. Стефан никогда не был моим любовником. Я не знала, сохранил ли Максим прежнюю записку. Не знала, поверил ли первому анализу. Знала только: врач заставила его считаться с нами двоими хотя бы на бумаге.